— Я не знаю. Сколько еще раз мне повторять? Я только знаю, что с этим связано копье.

Нумеон успокоился, но раздражение еще горело глубоко внутри. Он повернулся к остальным:

— Копье, скорее всего, сейчас находится у клирика, — сказал он. — Мы заберем его.

— Из его мертвых рук, — вставил Леодракк, углядев возможность для личной мести.

— Так или иначе, — ответил Нумеон. Он покосился на Грамматика. — Свяжите его. Не хочу, чтобы он пытался сбежать.

Домад кивнул и начал разматывать висевший на поясе моток спусковой веревки.

— Это излишне, — сказал Грамматик.

— Может быть. В любом случае ты пока остаешься с нами. Я хочу посмотреть, что будет, когда копье вновь окажется в твоих руках, какие новые тайны всплывут в твоем сознании. И тогда я попрошу Хриака вскрыть тебе голову и вытащить оттуда все, что там спрятано.

Грамматик повесил голову, уронил руки вдоль тела и проклял судьбу, которая привела его к Саламандрам.

Нарек сидел за полуразрушенной стеной в восьмидесяти метрах от мануфакторума и пораженно смотрел в бинокль.

— Невозможно… — выдохнул он, настраивая фокус и приближая изображение за разбитым окном.

Как он и рассчитывал, он увидел шесть легионеров — партизан, с которыми столкнулся раньше. Что его удивило, так это присутствие человека, которого он убил, который никак не мог выжить после того ранения и который тем не менее стоял, совершенно невредимый, в центре цеха. Стоял. Дышал. Был жив.

Нарек открыл вокс-канал с Элиасом, не забывая о присутствии товарищей вокруг и зная, что остальные уже сходились к мануфакторуму с нескольких сторон.

— Апостол… — начал он.

Скоро все изменится.

Несмотря на помощь, оказанную апотекарием, Элиаса терзала мучительная боль. С некоторыми усилиями двоим легионерам удалось надеть на него силовой доспех, но сожженная рука оставалась голой. Она почернела и стала практически бесполезной. С травмами от божественного огня не могли справиться, кажется, ни регенеративные способности его улучшенного организма, ни лечебное искусство легиона. Лишь покровитель с соперничающей стороны мог его восстановить, и Элиасу, скорчившемуся от боли в своем шатре, оставалось лишь горько размышлять о неудавшемся ритуале.

Копье лежало на столе, на расстоянии вытянутой руки. Оно больше не светилось и не жгло. Оно выглядело как обычный наконечник из камня и минерала. Но за этой простой оболочкой скрывалось нечто куда более могущественное.

Элиас обдумывал, когда ему стоит известить Эреба о ходе дел, но в итоге решил, что сначала необходимо вернуть себе ясность духа. У его господина будут вопросы — а Элиас не был уверен, что у него имелись на них ответы. Поэтому на оживший вокс он отреагировал с особой раздражительностью.

— В чем дело? — рявкнул он, морщась от боли в руке.

Это был Нарек.

Сначала Элиас был рассержен. Сколько еще раз он должен объяснять охотнику, что от того требуется? Задание было простым, с ним бы справилась и хорошо выдрессированная собака. Он уже размышлял, как бы порвать все связи с Нареком, когда услышал нечто, заставившее его изменить свой взгляд на этот вопрос. Оскаленная гримаса боли и злости на лице Элиаса сменилась на заинтересованное и заговорщицкое выражение.

Боль вдруг показалась не такой сильной, а увечье — не таким страшным.

Ритуал завершился неудачей. Но не из-за копья или слов. Неправильной была жертва. И теперь он знал почему.

Элиас встал с кресла и потянулся к шлему.

— Приведи его ко мне. Живым, чтобы я мог его убить.

Судьба и Пантеон его все-таки не бросили.

Он улыбнулся.