Этот план готовился еще раньше, и только неожиданный переход в наступление красных частей спутал карты белогвардейского командования.

В ночь на 20 февраля белогвардейские силы незаметно переправились через Дон и на рассвете атаковали части 8-й армии. Отбросив их за Мертвый Донец, к Семерникам, неприятель вышел к предместью Ростова. Одновременно его коннице удалось прорваться к станице Александровке, занять Большелогскую. У Ростова закипело горячее сражение. Бой шел с переменным успехом. Вскоре противник атаковал части соседней, 9-й армии, его конница прорвалась к Багаевской.

Брошенный туда корпус Думенко успеха не принес. Понеся потери, красные конники отступили.

Положение на правом крыле Кавказского фронта было критическим, и Реввоенсовет Республики принял решение об усилении 8-й армии силами Юго-Западного фронта. Немедля Ленин направил члену РВС этого фронта Сталину телеграмму:

«Положение на Кавказском фронте приобретает все более серьезный характер. По сегодняшней обстановке не исключена возможность потери Ростова и Новочеркасска, а также попытка противника развить успех далее на север с угрозой Донецкому району. Примите исключительные меры для ускорения перевозок 42-й и латышской дивизий и по усилению их боеспособности. Рассчитываю, что, оценивая общую обстановку, вы разовьете всю вашу энергию и достигнете серьезных результатов».

Обстановка у Ростова и сам характер телеграммы настоятельно требовали незамедлительного исполнения ленинского распоряжения. Однако ответ Сталина был не таков.

«Мне не ясно, почему забота о Кавфронте ложится прежде всего на меня, — писал он. — Забота об укреплении Кавфронта лежит всецело на Реввоенсовете Республики, члены которого, по моим сведениям, вполне здоровы, а не на Сталине, который и так перегружен работой».

Ленин тотчас дал Сталину ответ:

«На вас ложится забота об ускорении подхода подкреплений с Юго-Западного фронта на Кавфронт. Надо вообще помогать всячески, а не препираться о ведомственных компетенциях».

Ленинские телеграммы возымели действие: к Ростову стали стягиваться войска не только двух фронтов — Кавказского и Юго-Западного, но и резервы главкома. Но чтобы ввести их в бой, требовалось время; белогвардейские же войска продолжали нескончаемые атаки. 21 февраля бои перенеслись в город. Особенно упорными они были в Нахичевани, где оборонялась 16-я дивизия. Кипел бой и в Новочеркасске.

Вечером главком Республики Каменев вызвал Тухачевского к прямому проводу.

— Обстановка под Ростовом и Новочеркасском достаточно катастрофична, — начал он, и Михаил Николаевич почувствовал недовольный тон строгого начальника. Представил его неулыбчивое лицо, проницательный взгляд. — Какие меры вы приняли, чтобы помочь 8-й армии?.. Как идет сосредоточение 42-й дивизии, что уже прибыло из этой дивизии? — допытывался он.

Пристроившись с картой у стола телеграфиста, Тухачевский называл дивизии, места их нахождения, доложил, как использовались поступившие в его распоряжение резервные части. Сообщил, что из 42-й дивизии сосредоточились три полка, которые находятся у Матвеева Кургана, что к опасному участку срочно подтягиваются и другие силы, назвал какие, упомянув в их числе и три пехотных полка Буденного, находившиеся в Синявке. Заверил, что все эти части могут оказать быструю помощь.

Наступила пауза: главком оценивал ответ. Сухо, вхолостую трещал телеграф, ползла чистая лента. Наконец, на ней обозначился текст:

— Я просто не могу понять, как вы могли перейти в наступление 14 февраля, если у вас фактически на этом фронте сосредоточились только две дивизии?

В вопросе не трудно было угадать если не раздражение, то решительное несогласие с принятым им, Тухачевским, решением. Стараясь не поддаваться чувствам, Михаил Николаевич отвечал:

— Относительно перехода в наступление — прежде всего, оно было необходимо, чтобы расстроить готовившегося к наступлению пополнившего противника… Если бы мы остались пассивны, то давно были бы уже за Донцом.