В приемной меня встречает порученец Бориса Михайловича. Он явно возбужден.

— Наконец-то! Командарм о вас уже справлялся.

— А сам он где? — Вижу дверь в кабинет раскрыта и там никого нет.

— Он на квартире, болен. Приказал, товарищ комбриг, немедленно ехать к нему. Вызываю машину. Сейчас сообщу Борису Михайловичу.

Открыла дверь молодая женщина с привлекательным, но встревоженным лицом.

— Мария Александровна, — назвала она себя и провела в большую гостиную. — Борис Михайлович, к тебе! Садитесь, отдыхайте…

Я сел, взгляд упал на фотографию на стене: молодой, лет двадцати, военный, на петлицах лейтенантские квадраты и эмблема инженерных войск. «Сын», — догадался я.

Из соседней комнаты вышел Шапошников: в форме, словно в своем служебном кабинете. Даже ворот кителя застегнут на крючки. Протянул руку, справился, как доехал.

— Не желаете ли перекусить? Мария Александровна быстро приготовит.

— Спасибо, товарищ командарм. — Вижу, что он взволнован, хотя и старается это скрыть. Конечно, ему сейчас не до распития чаев.

— Я вот зачем вас пригласил, Аркадий Федорович, — назвал он меня по имени-отчеству, усаживая против себя в кресло. — Помните, летом позапрошлого года после рекогносцировки пограничной зоны мы писали акт. Послали его на имя наркома, а к нему прилагали записку о необходимых работах в укрепрайонах. Вы еще составили расчет необходимых сил и средств.

— Помню, товарищ командарм. Только мы так и не получили на него ответ.

Будучи командующим войсками Ленинградского округа Шапошников проявлял особое внимание к укреплению пограничной зоны. Граница с Финляндией в непосредственной близости. В ясный день с Исааковского собора можно было наблюдать финские пограничные дозоры. Вблизи границы строились дороги, аэродромы, укрепления. Особенно большие работы проводились на Карельском перешейке. Наша разведка отметила нахождение там французских специалистов, которые помогали финнам возводить линию укреплений, наподобие созданной во Франции «линии Мажино». Естественно, мы проводили соответствующие меры, доносили в наркомат, предлагали, но с нами не всегда считались, а то и просто отмалчивались.

— Так где же копии этих документов? Сохранены ли? — Он смотрел на меня таким взглядом, будто заглядывал в душу.

— Так точно, хранятся в деле.

— Они у вас? В целости? Не изъяты ли?

— Никак нет, на месте.

Борис Михайлович откинулся в кресле, помолчал.

— Аркадий Федорович, голубчик!.. — Он имел привычку в обращении называть собеседника «голубчик». — Эти документы должны быть у меня! Как можно скорей!

— Переслать по почте?

— Нет, нет, только нарочным! Впрочем, и ему нельзя доверять.

— Я их сам вам доставлю.

— Да, да, конечно. Но сделать это нужно без промедления, как можно скорей… И еще, голубчик, о том никто не должен знать. Никто! Вы сейчас же возвращайтесь к себе. Билеты вам будут вручены на ближайший поезд. Я распоряжусь. И — назад! С документами! На «Красной стреле». Комендант будет предупрежден. Это очень важно и сделать нужно архисрочно.

Не теряя времени, я выехал в Ленинград. Я догадывался, чем вызвана такая поспешность: над Борисом Михайловичем сгустились тучи. Он, конечно, понимал, что на суде высветилось истинное состояние высшего военного руководства, его бездарность, о которой никто не должен был знать, прояснилась и неблаговидная роль Сталина. И потому были нежелательными свидетели, заседавшие на недавнем суде.