– Я благодарна вам за помощь. – Она заставила себя сказать это. – Я просто не замечала, куда иду.

– Я знаю. Я следовал за вами.

– Опять! – воскликнула Элизабет, чувствуя, что в ней снова поднимается гнев.

– Я считал это необходимым. Вы были в смятении, когда расстались со мной, и меня беспокоило ваше дальнейшее поведение. Но я не нуждаюсь в вашей благодарности, мне нужно лишь ваше молчание.

– Мое молчание? – нахмурилась Элизабет.

Сэр Джон отбросил костыль и зашагал по комнате. Зашагал не хромая, а так, как он только что шел по коридору.

Элизабет ощутила неприятную тяжесть под ложечкой.

– Так вы лгали, что у вас сломана нога?

– Я был вынужден. Мне была необходима уверенность, что ни Баннастер, ни Милберн не принудят меня уехать.

Она почувствовала себя скорее заинтригованной, чем испуганной. Хотя это было настоящим сумасшествием – чувствовать к нему доверие.

– Если вы хотите, чтобы я молчала о вашем фальшивом ранении, вы должны объяснить мне причину. Вы же не будете отрицать, что вас избили.

Он усмехнулся:

– Я вынужден был пойти на то, чтобы это сделали мои люди.

Элизабет недоверчиво нахмурилась, но он жестом пресек ее возражения:

– Я надеюсь, когда вы выслушаете до конца мой рассказ и затем объясните все своей госпоже, вы обе одобрите мой поступки, понимая, что сделано это ради правого дела.

– И что же вы сделали? – спросила Элизабет.

– Начну с того, что меня зовут не Джон Грейвсенд, а Джон Рассел, и я пришел, чтобы спасти леди Элизабет, мою нареченную.

Элизабет не помнила, когда она села на кровать, но просто обнаружила, что она сидит на ней, ошеломленная и потрясенная услышанным. Ее мозг был способен сейчас лишь на какие-то совершенно необязательные мысли, вроде тех, что этот мужчина не имеет ничего общего с мальчиком, которого она помнила, который был тогда коротконогим и пухлым и которым помыкала его мать. Кажется, его волосы тогда были светлее?

– Я… не знаю, могу ли я вам верить, – наконец прошептала она, глядя на фигуру сильного и волевого мужчины. – Вы не похожи на… на того человека, каким мне описывала его моя госпожа.

– Мне было всего тринадцать лет, когда она видела меня, – сказал Джон. – Как я сказал вам сегодня – а большая часть моего рассказа была правдой, – мой отец не верил в меня.

Так, значит, он пришел к ней… наконец? Она-то думала, что сама себе помогает, а оказалось, что ее спасает собственный нареченный!

Нареченный, который целовал ее, считая горничной госпожи?

Элизабет почувствовала, что на смену ее смятению приходит все сильнее закипающая в ней ярость. Она хотела было назвать свое имя, но потом решила, что нужно получше все взвесить. Как может она доверять такому человеку? Да и вся его история могла быть выдумкой – в конце концов, она была самая завидная, наследница во всей Англии, и мужчины готовые все сделать ради получения наследства и герцогского титула.

Джон поморщился, увидев выражение ее лица.

– Я знаю, о чем выдумаете. Я обращайся с вами не слишком хорошо. Но вы должны понять, что я не знал, кому я могу здесь доверять. Я смотрел на вас как на лицо, приближенное к леди, как на простой способ достучаться до нее.

Значит, он думал, что использовать ее будет легко?

– Почему вы не появились в собственном обличье и не востребовали право говорить со своей нареченной? – спросила Элизабет, сдерживая эмоции.