– Ну и свинья, – сказал Лопес – Я не для этого тебе его Давал,

– Неважно, – ответила Паула. – Он такой жесткий, весь нос мне исцарапал.

– Я играю лучше, чем она, – заявил Хорхе. – Пусть Персио подтвердит.

– Я не разбираюсь в музыке, – сказал Персио. – Все, кроме пасодоблей, оставляет меня равнодушным.

– Ну тогда ты, мама, скажи, разве я не лучше играю, чем эта девушка. Да еще всеми пальцами, а у нее половина торчит в воздухе.

Клаудиа вздохнула с облегчением. Провела рукой по лбу Хорхе.

– Ты правда хорошо себя чувствуешь?

– Конечно, – ответил Хорхе, с нетерпением дожидаясь своей очереди выступать. – Персио, смотри, кто там такой выходит!

По знаку дона Гало, любезному, но и повелительному, выплыла Нелли и остановилась между роялем и стеной, в глубине бара. Луч прожектора ударил ей прямо в лицо («Как она волнуется, бедняжка», – говорила донья Росита так, чтобы все слышали), Нелли заморгала и, подняв руку, заслонила глаза. Метрдотель поспешно бросился к прожектору и отвел его в сторону. Все зааплодировали, чтобы подбодрить артистку.

– Я прочитаю вам «Смех и слезы» Хуана де Диос Песы, – объявила Нелли, вставая в такую позу, словно собиралась пуститься в пляс с кастаньетами. – «Смотря на Гаррика, британского актера, народ, рукоплескал, говорил ему…»

– А я тоже знаю этот стих, – сказал Хорхе. – Помнишь, я читал его в кафе в тот вечер? А теперь будет про врача.

– «И жертвы сплина, сухие лорды, средь черной ночи своих терзаний шли, чтоб увидеть царя актеров, – декламировала Нелли, – и сплин сменялся веселым смехом».

– Нелли прирожденная актриса, – доверительно сообщала донья Пепа донье Росите. – С детских лет, поверьте, уже стихами говорила: «Мой ботиночек мне жмет, а чулок тепло дает».

– Ну, мой Атилио не такой, – сказала донья Росита, вздыхая. – Ему только и нравилось, что давить на кухне тараканов да гонять мяч во дворе. Ох и поломал он у меня герани: с мальчишками намаешься, если хочешь, чтоб в доме был порядок.

Облокотись о стойку, готовые исполнить любое желание зрителей и выступающих, метрдотель и бармен смотрели концерт. Протянув руку к рычажку отопления, бармен перевел его с цифры 2 на цифру 4. Метрдотель взглянул па пего, и оба улыбнулись; они не слишком понимали, о чем декламирует Нелли. Бармен достал две бутылки пива и два стакана. Бесшумно открыл бутылки и наполнил стаканы. Медрано, дремавший в глубине бара, только позавидовал им; пробираться между стульями было слишком трудно. Тут он заметил, что сигарета у пего погасла, и осторожно отлепил окурок от губы. Он был доволен, что не сел рядом с Клаудией и мог теперь смотреть на нее из темноты, украдкой. «Какая она красивая», – подумал он. Его охватила какая‑то робость, нерешительное желание, как у порога, который почему‑то нельзя переступить, желание и робость еще усиливались от невозможности переступить этот порог, и это было прекрасно. «Она никогда не узнает, какое добро мне сделала», – сказал он себе. Полный сомнений, запустив все свои дела, со сломанной расческой, в рубашке без пуговиц, гонимый ветром, который рвал в клочья время, его лицо, самое жизнь, он снова приближался, приближался почти вплотную к этой приоткрытой, но неприступной двери, за которой, возможно, что‑то произойдет, что‑то родится, что станет его творением и смыслом его существования, но для этого он должен повернуться спиной к тому, что считал когда‑то приемлемым и даже необходимым. Впрочем, до этого еще было далеко.