– А в Лондоне? – спросил он.

– Моцарт. Фьордилиджи. А потом мой первый опыт с Генделем.

– А Бретт с тобой поедет? – спросил он и отпил кампари.

Флавия опять посмотрела на церковь – церковь Спасителя.

– Она собиралась остаться в Китае по крайней мере на несколько месяцев, – только и сказала Флавия.

Он снова сделал глоток и взглянул на воду, неожиданно увлекшись танцем солнечных лучей на ее рябящей поверхности. Три воробьишки приземлились у его ног, прыгая в поисках пищи. Он неторопливо потянулся, отломил кусочек булочки, которая так и лежала на тарелке перед Флавией, и бросил его птичкам. Они жадно накинулись на хлеб и разорвали его в клочья, потом каждый улетел в безопасное место, чтобы поесть.

– Ее карьера? – спросил он.

Флавия кивнула, потом пожала плечами.

– Боюсь, что она гораздо больше придает значение ей, чем… – начала она, но умолкла.

– Чем ты своей? – спросил он, не готовый поверить.

– В некотором отношении, я полагаю, это правда. – Видя, что он собирается возражать, она положила ладонь ему на руку и стала объяснять. – Посмотри на это с другой стороны, Гвидо. Кто угодно может прийти послушать меня и зайтись в овациях, при этом ничего не понимая ни в музыке, ни в пении. Ему просто нравится мой костюм, или сюжет, или просто он кричит «браво» потому, что все кричат. – Она увидела, что Брунетти не верит, и продолжила: – Так и есть. Поверь мне. После каждого представления моя гримуборная забита поклонниками, которые рассказывают мне, как я прекрасно пела, даже если тем вечером я выла, как собака.

При этом воспоминании по ее лицу пробежала тень, и Брунетти понял, что она говорит правду.

– Но подумай о том, что делает Бретт. Очень мало кто знает что‑либо о ее работе, только специалисты понимают важность того, что она делает. Я полагаю, разница в том, что о ней могут судить только люди ее круга, равные ей, поэтому планка гораздо выше, и похвала действительно что‑то значит. А мне может аплодировать любой дурак, желающий повеселиться.

– Но то, что ты делаешь, красиво.

Она открыто рассмеялась.

– Смотрите, чтобы Бретт этого от вас не услышала.

– Почему? Она так не думает?

Все еще смеясь, Флавия объяснила:

– Нет, Гвидо, ты не так понял. Она думает, что то, что она делает, тоже красиво, и что вещи, с которыми она работает, так же прекрасны, как музыка, которую я пою.

Тут он припомнил, что в заявлении Бретт ему кое‑что показалось неясным, и он еще хотел переспросить ее об этом. Но тогда не было времени: она попала в больницу, а потом немедленно покинула Венецию, подписав только официальное заявление.

– Я кое‑чего не понимаю, – начал он и расхохотался, осознав, насколько это верно.

Улыбка Флавии стала нерешительной, вопрошающей.

– Чего же?

– В заявлении Бретт, – объяснил он. Лицо Флавии расслабилось. – Она написала, что Ла Капра показывал ей чашу, китайскую вазу. Я забыл, какого она, предположительно, века.

– Третье тысячелетие до нашей эры, – пояснила Флавия.

– Она тебе об этом говорила?

– Конечно.

– Тогда, может быть, ты мне поможешь. – Она кивнула, и он продолжил: – В своем заявлении она написала, что разбила ее, специально уронила на пол.

Флавия кивнула.