На мгновение воцарилась глубокая, напряженная тишина, во время которой собравшиеся, не скрывая более своего нетерпения, протолкались вперед, насколько позволяла теснота.

Супруги остались неподвижны.

Тут и священника, по-видимому, охватило нетерпение, и голосом, дрожащим от гнева и огорчения, он продолжал свою проповедь.

Теперь он говорил об обязанностях родителей перед детьми, о том, как гневается бог, сталкиваясь с подобной непримиримостью духа, он прямо сказал, что брак задуман отнюдь не как возможность любодеяния для двух живых, пылких людей, но как средство не только – это он особенно подчеркнул – для произведения потомства, но и для воспитания оного. После чего патер дал обоим время до следующего воскресенья и отпустил с миром.

Он не успел еще произнести заключительные слова и сделать прощальный жест, как молодая женщина повернулась, холодно и спокойно проследовала между рядами молящихся и вышла через главный вход.

Мужчина несколько помешкал, после чего вышел через боковой придел, откуда дверь вела на крестовую галерею.

Когда патер после богослужения шел домой вместе с женой, она спросила его тоном нежного упрека:

– А ты сам верил тому, что говорил?

– Дорогая жена, ты моя совесть, тебе ведомы мои мысли, так пощади же меня хоть немного, ибо слово произнесенное хлещет как бич.

– Пусть же бич хлещет! Ты исповедал их и знаешь, что брак этих супругов не был истинным единением, ты знаешь, что эта женщина – мученица и жизнь ее будет спасена лишь тогда, когда она окажется вдали от этого человека, ты все знаешь и тем не менее увещеваешь ее и дальше идти навстречу своей погибели.

– Видишь ли, мой друг, перед церковью стоят цели более высокие, нежели благополучие обыкновенных людей.

– А я полагала, что блаженство людей или, как ты выражаешься, их благополучие и есть высшая цель, стоящая перед церковью. Что же тогда, по-твоему, ее высшая цель?

– Приращение царства божьего на земле,– ответил священник после некоторого раздумья.

– Давай рассудим,– предложила жена.– Царство божие? В царстве божием уготовано место лишь для блаженных. Выходит, церковь должна даровать людям блаженство?

– В высшем смысле – да.

– Только в высшем? А разве здесь возможно второе мнение?

– Одна дурочка может задать столько вопросов, что и семь мудрецов не ответят,– сказал священник, пожимая руку жены.

– Чего ж тогда стоит вся мудрость мудрецов, если им и подавно нечего ответить, когда их спросит умный, когда все умные мира приступят к ним с вопросами? – продолжала одна дурочка.

– Они ответят, что ничего не знают,– шепнул священник.

– Вот это надо бы сказать громко и не здесь, а в церкви. Твоя совесть сегодня тобой недовольна.

– Тогда я заставлю свою милую совесть замолчать,– сказал священник и поцеловал жену, уже стоявшую на ступеньках крыльца.

– Это тебе не удастся,– сказала жена,– не удастся, пока ты мной дорожишь, а уж таким способом – и подавно.