Этот факт в каком-то смысле явился для меня откровением. То есть я и до этого апрельского утра подозревал, что Мельба нагло филонит, отвечая на звонки, но пребывал в убеждении, что уж бумаги-то находятся в идеальном порядке. Очевидно, я ошибался. Папку с метриками Рипа, несмотря на все ухищрения, найти не удалось. Пропала бесследно.

Дважды обшарив сверху донизу полки и ящики и произнеся все известные мне ругательства, я решил позвонить Мельбе. Долго я слушал, как внизу нудно трезвонит телефон, а ведь уже десятый час! Мельба должна сидеть на своем рабочем месте и трудиться в поте лица!

После седьмого звонка с лестницы донеслись шаги. Я повесил трубку. Наверное, я несправедлив к Мельбе: она не взяла трубку только потому, что спешит ко мне.

Это была первая ошибка в длинной череде поспешных выводов.

Один взгляд в окно – и я по второму разу выпалил известные мне ругательства: по лестнице медленно поднимался Джейкоб Вандеверт. Должно быть, узнав от Лизбет о проступке Рипа, Джейкоб решил самолично добавить еще несколько угроз к тем, что прорычала мне его сноха накануне. Надо взять себя в руки.

Толстосуму местного разлива стукнуло шестьдесят пять, но стройный, подтянутый и загорелый Джейкоб на свои годы не выглядел. Правда, волосы его немного поредели, но по-прежнему были того же черного как смоль цвета, как и в те времена, когда я ходил в школу вместе с его отпрысками. Стоило Джейкобу Вандеверту выйти за дверь, все тут же начинали шушукаться, что он нашел эликсир вечной молодости.

Пусть Джейкоб и выглядел моложаво, но по лестнице он поднимался в полном соответствии со своим возрастом. Вид у него был хмурым, но это ничего не значило: Джейкоб Вандеверт всегда имел хмурый вид. Даже в тех редких случаях, когда я видел Джейкоба улыбающимся, брови у него все равно были насуплены, а брови у старика из тех, что невозможно не заметить. Они напоминали птичьи гнезда. Гнезда, сконструированные птицами, не очень критично относящимися к результатам своего труда.

Подойдя к моей двери, Джейкоб даже не задержался. Он просто вошел, не постучавшись. Это удивило меня не больше, чем его насупленные брови. Джейкоб перестал замечать двери с тех пор, как его птицефабрика получила заказ от «Макдоналдса», а это случилось больше десяти лет назад. С тех пор семья Вандеверт забрасывает своими бройлерами все окрестности, а Джейкоб разгуливает по городку с таким видом, словно все здесь принадлежит ему. Наверное, с точки зрения Джейкоба, титул главного богатея нашего захолустья подразумевает кое-какие привилегии.

Старикан без лишних слов обосновался в огромном мягком кресле. Одет он был так, как, видимо, по его мнению, должен быть одет джентльмен из провинции, – коричневые вельветовые штаны, белая рубашка с аккуратно застегнутыми обшлагами и галстук-бабочка в красный горошек. С того места, где сидел я, горошек казался изрядно выцветшим.

Я таращился на красный горох и раздумывал, не поразил ли Пиджин-Форк галстучный дефицит. Или же это первый и единственный галстук, который когда-либо имелся у Джейкоба? О скупости мистера Вандеверта-старшего ходили легенды. В сравнении с ним Гобсек выглядел транжирой и мотом.

Несмотря на свою моложавую наружность, Джейкоб дышал так, будто поднялся не на второй этаж низенького строения, а на крышу Эмпайр стейт билдинг. Пару раз судорожно сглотнув, он прохрипел:

– Вы Хаскелл Блевинс?

Голос Джейкоба напоминает громыхание. Кажется, что из его горла вырываются раскаты грома, а не слова.

Я кивнул, приготовившись к самому худшему.

– Совершенно верно, меня зовут Хаскелл Блевинс.

Вспыльчивость старикана была столь же легендарной, как и его скаредность. Джейкоба Вандеверта можно было смело назвать самым вспыльчивым человеком в городе. Один раз – и я сам тому свидетель – он едва не разорвал в клочки официанта, посмевшего подать ему холодный суп, а другой – клерка в банке, когда всплыла недостача в три цента.