— Ух, какой же вы обидчивый человек! — воскликнул Сосновский. — Шучу я, шучу. Ну посудите сами… Если бы я предполагал такое… Ну какое бы право имел я сидеть с вами за столиком да еще напитками баловаться. Пусть невинным лимонадом, пусть… Ах, простите, Верочка! Еще один коньяк для дамы.

Коньяк принесли, и они выпили — Шумов и Вера, а Сосновский сунул в рот любимый леденец из круглой коробочки и захлебнул быстро глотком лимонада.

— Я оставляю вас. Что поделаешь? Вечные дела… Ни малейшей возможности отвлечься, провести вечер в компании приятных людей. Ни малейшей. Завидую вам и исчезаю.

И он в самом деле исчез неожиданно, как и появился, а Вера и Шумов остались за столиком вдвоем и помолчали некоторое время, глядя друг на друга.

— Вы пользуетесь большим успехом, — первым нарушил молчание Шумов.

— Еще бы! Любимица публики, как пишут в афишах.

— Разве это неприятно?

— Почему?

— Мне послышалась ирония в вашем тоне.

— Было время, когда меня ужасно смешили слова «любимица публики». Я думала, что так называли актрис только во времена Островского. И вот нате вам! Любимица…

— Все возвращается на круги своя.

Она посмотрела на него внимательно, как бы раздумывая, о чем можно говорить с этим человеком.

— Нет, ничего не возвращается. Просто на войне бывает разное, как сказал ваш добрый друг Сосновский.

Вера чуть выделила слово «добрый».

— Он немного преувеличивал, говоря о нашей дружбе.

— Вот как?

— Мне показалось, что с вами он гораздо более дружен.

— Почему?

— Вы любезно согласились присесть к нашему столику…

Она улыбнулась.

— Здесь не принято отказывать Сосновскому.

— Значит, я обязан столь приятному знакомству его репутации?

— Репутации? Да, пожалуй, если это называется репутацией.

Шумов не стал спрашивать, какое слово она бы предпочла.

— Сложное время, — сказал он неопределенно.

— Какое есть… ничто не возвращается, — повторила она. — И не нужно, чтобы возвращалось. Новые времена — и песни новые.

— Старые позабылись?

— Оставьте старые. Возьмите лучше еще коньяк.

Шумов заказал.

Она выпила и вдруг улыбнулась, но не ему, а своему воспоминанию.

— Знаете, какая у меня была самая популярная песня?

И, наклонившись к Шумову, запела вполголоса:

Наблюдавшие за Верой с соседнего столика подвыпившие немецкие офицеры захлопали.

— Вы ведете себя неосторожно, — заметил Шумов.

— Ерунда. Они ничего не понимают.

Она поднялась и закончила громко:

В ответ зааплодировали все, кто был в буфете.

— Вот видите? Любимица публики, — сказала Вера Шумову и пошла к выходу.

У дверей за столиком сидел, видимо очень пьяный, офицер в морской форме. Кажется, он один не хлопал Вере, уткнувшись лицом в ладони. Вера подошла к моряку и тронула его за подбородок:

Вокруг смеялись и аплодировали.

Среди смеявшихся был и Лаврентьев.

В день начала съемок он встретил в гостиничном холле молодую актрису. Она успела загореть, а вернее, порозоветь на жарком южном солнце, выглядела прекрасно, но немного смущенно.

— Вы не представляете, что со мной произошло!

— Что же?

— Я проспала первый съемочный день. Это ужасно.

— Вам попадет?

— Не знаю. Я-то сама не снимаюсь. Но проявить такое пренебрежение?! Нет, это, конечно, непростительно.