Денис Деев, Алексис Опсокополос. Я есть Закон! Том 4
Глава 1
Кабинет следователя в Центральном отделении выглядел именно так, как и полагается кабинету, куда люди попадают не по собственной воле. Стены были выкрашены в тот особенный серо-зелёный цвет, который не встречается нигде, кроме казённых учреждений, и который, похоже, специально подбирают, чтобы человеку хотелось сознаться во всём и поскорее уйти. Краска местами пузырилась и облупилась, обнажая предыдущий слой, тоже серо-зелёный, только темнее. На единственном окне стояла решётка, в углу горбился тяжёлый металлический сейф с облезлой эмалью, а посреди комнаты располагался массивный канцелярский стол, намертво прикрученный к полу стальными уголками. Мой стул, кстати, тоже оказался прикручен. Надо полагать, чтобы подозреваемые не бросались мебелью. Или не убегали вместе с ней. Я сидел на этом стуле, стараясь держаться максимально уверенно, хотя, честно говоря, обстоятельства не располагали. Шнурки из ботинок вытащили ещё на оформлении, ремень тоже забрали. Брюки приходилось периодически подтягивать. Ничто так не подрывает уверенность в себе, как необходимость придерживать штаны руками. Напротив меня за столом лениво перебирал какие-то бумажки следователь, которому передали моё дело. Мужик лет сорока пяти, грузноватый, с залысинами и тяжёлыми мешками под глазами в звании майора. Форменная рубашка у него была расстёгнута на верхнюю пуговицу, галстук ослаблен и съехал набок. У человека явно был длинный рабочий день, и появление под занавес этого дня ещё одного задержанного майора явно не радовало. — Ну что, гражданин Таранов, — начал следователь, не поднимая головы от своих бумажек. — Упорствовать будем или сразу чистосердечное оформим? Скостим срок за сотрудничество со следствием. — Статья пятьдесят первая Конституции, — ответил я спокойно, как на переговорах с клиентом. — Никаких показаний, никаких бесед по душам и никаких чистосердечных признаний без присутствия моего адвоката. До его приезда я отказываюсь отвечать на любые вопросы. Майор наконец оторвался от бумажек и посмотрел на меня. Без удивления и раздражения. Похоже, он заранее знал, что услышит именно это, и уже подготовил следующий ход. — Вы же сам юрист? — он откинулся на стуле и сложил руки на животе. — Или понимаете, что не вытянете? Правильно понимаете. И, не дожидаясь моей реакции, он взял со стола тонкую картонную папку, раскрыл её и веером разложил передо мной несколько исписанных листов формата А4. Пять штук. Аккуратно, почти с гордостью, одну рядом с другой. Я скользнул глазами по шапкам документов. Заявления. Типовая форма, рукописный текст. Одно, второе, третье… пятое. Глаза выхватывали обрывки фраз из текста: «…шли, никого не трогали… внезапно напал гражданин Таранов… наносил удары с особой жестокостью…» Пять заявлений — пять «пострадавших». Текст у всех, судя по беглому взгляду, написан разным почерком, но формулировки подозрительно похожи, будто кто-то диктовал под копирку. Профессиональный юрист во мне мгновенно это зафиксировал. А вот непрофессиональная, человеческая часть меня в этот момент чувствовала себя паршиво. Меня подставляли. Грубо, нагло и наверняка не без участия кого-то сверху. Пятеро отморозков не пишут заявления в полицию одновременно и с одинаковыми формулировками. Им кто-то помог, кто-то продиктовал, кто-то скоординировал. И этот кто-то мог себе позволить давить на следствие. Мне срочно был нужен Маньков. Как защитник, как свидетель любого процессуального нарушения и как человек, который может действовать не совсем по правилам. — Мне нужен звонок, — сказал я, отодвигая от себя заявления. — Моему адвокату. — Да пожалуйста, — следователь пожал плечами, вытащил из-за монитора стационарный телефонный аппарат и развернул его ко мне. |
