Я слушал, как щебетала Скворцова, и мне становилось так стыдно! За то, что я был плохим внуком! За то, что я, как вот эта совсем посторонняя Скворцова, рассмотрел его, только когда он оказался героем.

— Уйди ты, Скворцова! — сказал я. — Уйди ты, ради бога!

— Ты что, ненормальный?

— Да, — ответил я. — Свинья я последняя. Деда моего не видела?

— Сумасшедший какой-то! — крикнула она.

Я долго таскался по улицам. Город готовился к празднику. Везде торжественно хлопали алые флаги. И по колоколам репродукторов передавали музыку. Электрики осторожно включали иллюминацию…

Я, вообще-то, очень люблю праздники, но тут мне было так скверно и так стыдно — я был готов уже в Фонтанку прыгнуть… Я бы, наверное, прыгнул, если бы вдруг не услышал голос деда…

Глава заключительная

Я ИДУ ИСКАТЬ

— Вышел месяц из тумана, вынул звёзды из кармана. Раз, два, три, четыре, пять… Я иду искать!

Малыш лет пяти сунулся мне в ноги и заметался, ища, куда бы скрыться.

— На улицу, чур, не бегать! — раздался со двора голос деда.

Малыш досадливо охнул и побежал назад во двор.

— Кто не спрятался — я не виноват.

Дед стоял, прижавшись носом к стене дома.

— Раз… — тянул он. — Два… Два с ручками, два с ножками, два с половиной…

А по всему двору — за скамейками, за песочницей, за дверью парадной — притаилась мелкота.

— Три! — выпалил дед. — Кто за мной стоит, тот в огне горит…

«Вот именно! — подумал я. — В огне горю».

Дед повернулся.

— Дед! — сказал я. — Дед! Прости меня.

Дед дёрнул кадыком, и я увидел в расстёгнутом воротнике рубахи его шею. Она была похожа на кору дерева — вся в шрамах и стяжках от ожогов. Шрамы бежали вверх к уху и подбородку и прятались в бороде.

— За что? — спросил он хрипло, тяжело опускаясь на скамейку.

— Прости! — сказал я.

Дед молча стал скручивать папиросу, но табак сыпался мимо бумажки из его крепких пальцев.

— Ты вон какой… Ты вон какой… — шептал я.

— А… — сказал дед и ухмыльнулся. — Иконостас мой, что ли, видел? Так это…

— Да нет! — закричал я. — Нет. Если бы ты не был героем, если бы ты не был героем… Всё равно. Всё равно. Прости меня…

Я не помню, как кинулся к деду и обхватил его за шею, и он тоже сдавил меня своими железными руками. И я услышал, что у него в груди что-то тоненько скулит и поскрипывает.

— Дед, — сказал я. — Ты чего…

— Я так… — прошептал дед. — Ничего…

— Я тебя всегда любить буду, — сказал я ему.

— Я ничего… — сказал дед.

— Мы так играть не будем! — услышал я голос.

Малыши, как утята, вытянув шеи, стояли вокруг нас. Один, в красной бескозырке, подошёл ко мне и грозно сказал:

— Я вот тебе как задам кулаком!

— За что? — удивился я.

— Дедушка пачет! — сказала коротышка с бантом из-под платочка.