|
Метка на тетрадном листе представляла собой эмблему, летевшую на Землю из ирского времени, но застигнутую в полете, а потому отвечать пришлось и за одно, и за другое. Ответом своим она едва не выдала ужаса — ужаса, от которого невозможно очнуться в здравом рассудке, вот ей и пришлось лгать и увиливать, отчего сердце заколотилось так, что не давало дышать. Чтобы впредь не допускать подобной опасности, ночью Великий Синклит — боги и демоны Ира и земных теней — в полном составе втиснулся в Междуземье и назначил Цензора, чтобы тот присматривал за империей и вклинивался между словами и поступками Деборы, охраняя тайну существования Ира.
С годами могущество Цензора только крепло, а в последнее время он стал все чаще врываться то в один мир, то в другой, дабы не упускать из виду ни единого слова или дела. Один неосторожный шепоток, один начертанный знак, один проблеск света мог вломиться в тайные пределы и навек уничтожить ее саму вместе с двумя мирами. На Земле текла больничная жизнь. Дебора с благодарным чувством приходила в кабинет трудотерапии, где можно было спрятаться от этого мира. Она училась плетению из лозы, воспринимая наставления инструктора в своей сардонической и нетерпеливой манере. Другие ученицы — она это знала — ее не любили. Окружающие никогда ее не любили. В общей спальне рослая девушка предложила ей партию в теннис — это был такой шок, от которого содрогнулись все уровни Ира, вплоть до самого последнего. Несколько раз Дебору вызывали для беседы к тому же доктору с карандашом; она узнала, что это «заведующий отделением» и от него зависят «поблажки» — шаги в сторону нормального мира: подъем, выход из отделения, ужин, прогулка по территории, даже поход в кино или в магазин. Все это относилось к разряду поощрений и косвенно указывало на похвалу, которая, судя по всему, измерялась в расстояниях. Деборе позволили гулять на площадке, но не выходить за территорию. Той рослой девушке по имени Карла она сказала: — Значит, во мне разума — всего на сто квадратных ярдов. Если существуют такие единицы измерения, как человеко-часы и световые годы, то уж разумо-ярды — и подавно. Карла ответила: — Не волнуйся. Скоро тебе больше поблажек дадут. Сотрудничай как следует с доктором — и будут небольшие послабления. Меня-то, интересно, сколько еще тут продержат? И так уж три месяца отсидела. Тут обе подумали о женщинах, содержавшихся в дальнем крыле. Все они находились здесь более двух лет. — А кому-нибудь вообще удавалось отсюда выйти? — спросила Дебора. — То есть поправиться и выйти? — Понятия не имею, — ответила Карла. Они спросили одну из медсестер. — Понятия не имею, — сказала та. — Я здесь новенькая. Тут послышался стон черного бога Лактамеона, а потом издевательский хохот Синклита, превратившегося в скопище учителей, родственников, одноклассников, которые без конца осуждали и бранили. «Это навек, дуреха! Навек, распустеха!» В один из дней к койке, на которой, глядя в потолок, лежала Дебора, подошла молоденькая медсестра-практикантка. — Пора вставать, — с дрожью в голосе сказала она, мучаясь от собственной неопытности. В больницу на психиатрическую практику пришла новая студенческая группа. Дебора вздохнула и послушно спустила ноги на пол, думая: «От меня по всему помещению расползается туман сумасшествия, и это ее пугает». — Пойдемте, — сказала практикантка. — Вас доктор вызывает. На весь мир известная, светило, так что нужно поспешить, мисс Блау. — Раз она такая знаменитость, я тапки надену, — ответила Дебора, видя, как у студентки расширились глаза, а на лице отразилось неодобрение. |
