— У меня проблемы. — С губ Эдама свешивается незажженная сигарета, вихрь мыслей проносится в ярко-синих глазах. Он полагает, что я понимаю, о чем речь.

— А именно? — спрашиваю я, хрустя чипсами.

— Да с книгой, конечно. Всегда с книгой! Ни на чем другом не могу сосредоточиться.

— Думаешь, книга поможет тебе разыскать сестру?

Эдам прожигает меня взглядом, словно ему одному дозволено вспоминать ее, и долго молчит.

— Так ты поедешь со мной в Лидс? Я видел афишу, выставка открыта еще несколько дней. Называется «За пределами экспрессионизма». Правда, здорово?

— Ты не ответил на мой вопрос, Эдам, — тихо, смиренно, почти шепотом говорю я, и его зрачки расширяются, несмотря на яркое солнце. Что на меня нашло?

Он пожимает плечами и отзывается так же тихо и примирительно:

— Работая над книгой, я надеюсь разузнать  о ней, а не разыскать ее. — Мы словно осторожно кружим друг вокруг друга в причудливом танце. — А теперь ты расскажи о своем увлечении живописью.

— Разве я что-нибудь такое говорила?

Это в характере Эдама — докапываться и доискиваться, на то он и историк.

— Достаточно было увидеть, как ты с полными руками белья разглядываешь портреты в библиотеке. И твои слова насчет того, что нужно время, чтобы оценить картину. Так оно и есть. Большинство людей ограничиваются мимолетным взглядом. А если представить, сколько времени и труда…

— Ты поможешь мне разобраться со школьным Интернетом? — перебиваю я, чтобы положить этому конец.

— Конечно. — Сигарету он так и не зажег.

— Я тоже кое-кого ищу, — вырывается у меня. — Только этот человек не пропал.

Эдам вынимает изо рта сигарету и выдыхает, как будто было что вдыхать. Прищурившись, словно глаза режет несуществующий дымок, он тянет эль.

— Ты, мисс Джерард, как непрочитанная книга. — Прежде чем я успеваю отстраниться, Эдам проводит пальцем под шрамом у меня на щеке. — На каждую историю можно взглянуть больше чем с двух сторон.

Глава 39

В 1984 году детский дом Роклиффа получил специальную награду муниципалитета. Было что отпраздновать. Многие детские дома в округе, по словам Патрисии, закрылись или не прошли ревизии, а Роклифф был флагманом муниципалитета, маяком для заплутавших в жизни детей.

В то лето состоялась церемония награждения. В детский дом явился мэр, весь увешанный золотыми цепями, и преподнес мистеру Либи почетный знак. Тот, позируя для местной прессы, с улыбкой, которую я до тех пор не видела, прошипел сквозь зубы, чтоб мы не смели трогать награду. «Нечего хватать своими грязными лапами», — сказал он.

— Сэр, пусть рядом с вами встанет пара детишек, — попросил один из фотографов.

Мистер Либи как деревянный стоял рядом с мэром. Меня за руку подтащили и втолкнули между ними.

— Улыбайся, рыбка, — сказал человек с фотоаппаратом.

Рука мистера Либи скользнула по моей спине и замерла на мягком месте. И в тот же момент меня ослепила сотня фотовспышек.

— Эва, смотри, у тебя глаза закрыты! — фыркнула мисс Мэддокс, когда три дня спустя мы сгрудились над местной газеткой «Скиптон мэйл».

«Не закрыты, а зажмурены», — подумала я. Мне было пятнадцать, я уже все знала. За восемь лет, проведенных в детском доме, во всем успела разобраться. Жизнь тут напоминала слоеный торт, который нам давали только на Рождество. Мы, дети, были фруктовой начинкой в самом низу — переспевшие бананы и персики с коричневыми бочками.