— Да я мало что знаю.

Эдам скован, напряжен, но и взволнован, словно эта женщина — ключ к завершению его исследований. Я могла бы ему сказать, что это не так, что если он хочет найти ответ, ему придется копнуть куда глубже. Но я молчу и только ободряюще поглядываю на него. Эдам включает диктофон.

— Скажите, пожалуйста, когда вы начали работать в детском доме Роклиффа? И кем?

Женщина коротко кашляет.

— Я начала работать в Роклифф-Холле пятого июня тысяча девятьсот семьдесят первого года, а ушла, когда детский дом закрыли. В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом. Я заботилась о детях как родная мать.

Я всматриваюсь в ее лицо… и холодею: меня пронзает догадка.

Зачем я пришла сюда?

— Взгляните на этот список. Вам знакомы какие-нибудь из этих имен?

Щурясь, женщина держит листок бумаги на вытянутой руке. Должно быть, обычно она читает в очках. Немного погодя кивает:

— Да, я помню почти всех. Все они из детского дома. Некоторые поступили еще младенцами.

— Вы можете сказать, что с ними случилось? — Эдам заметно дрожит, а шея в вырезе белой рубашки и лицо до самых волос покраснели.

— Померли маленькие негодники, померли бедолаги.

Вот когда я узнаю этот голос из прошлого — грубоватый, с нотками скуки, презрения и усталости. Мягкости и приветливости нет и в помине — передо мной возник другой человек.

— Так полиция сказала, — добавляет она. — А я тогда сообщила все, что знала.

— И вам должно быть известно, что в детском доме обнаружили банду педофилов, трое ее членов были обвинены в насилиях и убийствах детей, а уж потом вскрылась целая сеть.

После вопроса Эдама наступает молчание. Огонь яростно шипит и так печет, что у меня багровеет левая щека. Наша собеседница вдруг теряет охоту продолжать беседу.

— Да, — коротко отвечает она.

— Однако известно, что в последнем убийстве в Роклиффе принимали участие четверо человек, не так ли? Один из них скрылся, о нем по-прежнему ничего не известно, и он не получил срок вместе с остальными. Я прав? — Эдам делает вдох и задерживает дыхание до ответа женщины.

Я тоже перестаю дышать и сосредоточенно обдираю заусенцы на пальцах, только чтобы не видеть безликого монстра в капюшоне, заляпанном кровью, склонившегося над алтарем, как хирург над операционным столом.

Женщина снова кивает. Носки ее туфель беспокойно трутся друг о друга.

— Если полиция так считает, стало быть, так оно и есть.

— Вам известно, кто был этот четвертый? — спрашивает Эдам каким-то чужим голосом.

— Да коли б я знала, разве не сообщила полиции еще тогда? — Женщина выпрямляется в кресле. — Я на суде все сказала, все до капельки.

По ее лицу тенью пробегает нетерпение. Сквозь эту тень она искоса поглядывает на меня, припоминая быть может. Пальцы на коленях не находят себе места. Как и мои.

— Иногда, — после паузы говорит Эдам, — люди боятся рассказывать все, что знают.

Женщина отворачивается к огню, в темных зрачках пляшут отблески.

— Люди все время приходили и уходили, — произносит она, глядя на угли. — Устраивали сборища, деревенские являлись. У них там было что-то вроде клуба. Этим четвертым мог быть кто угодно.

Мы с Эдамом не шевелимся: он боится, что собеседница замолчит, а я просто не хочу слышать то, что и так знаю.

— Я держалась в стороне, мое дело — за мальцами глядеть. Некоторые уж какие жалкие были. — Она нагибается, тычет в огонь кочергой. А я вижу, как она с криком потрясает над головой такой же кочергой.