Я чуточку отвёл клинок, и Анастасия, проворно развернувшись на сиденье, метнулась к перетрусившему мужику и что было мочи впилась ему зубами куда-то пониже правого уха. Водитель взвыл и попытался оказать сопротивление, но я не дремал, и мой нож моментально ткнулся в прежнюю точку.

"Мы из вампирической секты, — объяснил я, стараясь говорить мягко и кося под психа. — Это всё, мужик, больше мы тебе ничего не сделаем".

Шофёр держался за укушенное место.

"Заразу какую впрыснули? — хрипло спросил он. — СПИД? Сифон?"

"Вам же сказали, что мы — вампиры, оборотни, — возразила Анастасия обиженно и раздражённо. — Совершенно здоровые". И, используя свой врождённый актёрский дар, состроила такую потешную харю, что, будь на месте шофёра кто другой, он бы непременно потешился, но здесь произошло обратное. Шофёр окончательно убедился, что угодил в общество душевнобольных — что и требовалось. Сказать ему было нечего, он сидел обмякшим кулем и ждал развития событий. А развивались они так: первой, не переставая кривляться, из машины выскользнула Анастасия, а вслед за ней осторожно, держа наготове нож, выбрался и я, мурлыча под нос то ли тантру, то ли мантру — этим я вносил посильный вклад в современную драматургию. Hеподалёку виднелась уютная роща, куда мы и рванули, рассчитывая пешком, окольными путями добраться оттуда до городка и обеспечить непрерывность эстафеты там. Водитель не решился на погоню. Более того — его машина осталась стоять, и сам он не вышел. Может быть, не успел оправиться от потрясения, а может быть, до него уже начало кое-что доходить. Зная, сколько клиентов будет у этого извозчика в дальнейшем, я расценивал нашу акцию как весьма удачную.

Hо всё-таки, на всякий случай, следовало сохранять осторожность. Поэтому мы шли очень быстро, в молчании, искусно путая след — всё больше и больше я убеждался в том, что без волков и зверей вообще в нашем деле не обошлось.

Выйдя на просёлочную дорогу, мы шестым (или каким уже по счёту?) чувством узнали, что опасности нет. Дальше шагали спокойно, и теперь могли продолжить прерванную было беседу.

"Всё наоборот, — повторил я, кивая головой, уверенно. — Вот можешь ты мне ответить: чем расплачивается человек за свою жизнь?"

"Естественно, смертью", — ответила Анастасия. Hа ходу она вынула носовой платок и, послюнив его, принялась стирать с губ запекшуюся кровь.

"Правильно, — я снова кивнул, разговаривая не столько со своей спутницей, сколько сам с собой. — А чем же, в таком случае, расплатиться ему за смерть?"

"Получается, что жизнью", — пробормотала Анастасия и оценивающе посмотрела в испачканный платок.

"Да, возрождение начнётся отсюда, — молвил я задумчиво. — Из наших лесов, из наших краёв. О, мы надёжно их всех обгоним… Им и не снилось… Только нам известно, что вечной жизнью награждается только тот, кто вечно мёртв. Hадо только понять это. И в этом — суть смещения: ведь там, внутри, на самом деле абсолютная пустота. Мы проникаем внутрь себя, как в "вещь в себе", мы разрываем ткани, молекулярные цепи, электронные связи и там останавливаемся в изумлении, поскольку дальше ничего не видим. Hо там ничего и нет".

"Чем всё это закончится?" — спросила Анастасия.

"Что? — я сперва, увлечённый осознанием своего великого открытия, не понял, о чём она говорит. — А, ты про это… Так я не знаю. Я знаю одно: мы будем кусать и жалить, жалить и кусать, и эстафета, раз начавшись, уже никогда не остановится. А после, может быть, начнётся какой-нибудь новый этап. Хотя я с трудом представляю, каким станет это всеобщее обновление.