— Военная тайна.

Селиверстов зевнул, сорвал несколько ягод голубики, бросил их в рот.

— Ты, Художник, вечно выдумываешь.

— Не выдумываю, а соображаю. Давай спорить. Ставлю часы против твоего компаса и ножичка. Идет?

— Проиграешь…

— Часы будут твои. Только и всего.

— Не спать можно по всякой причине, — лениво сказал Селиверстов. — Вот муравьи кожу погрызли — всю ночь чесаться буду. Ты тоже не заснешь.

— Весь отряд спать не будет… — упорствовал Юра. — Ну, спорим?

— Откуда тебе известно?

— Мое дело.

— Ну, а что должно случиться‑то? — насмешливо допытывался Селиверстов. — Поход? Отход? Нападение?

Коломиец уже рисовал в блокноте голубя с распростертыми крыльями. Он выдержал паузу, достаточную, чтобы разогреть любопытство товарища, и сказал вроде совсем равнодушно:

— Самолеты с Большой земли прилетят, подарки сбросят.

— Ночью? Этой ночью?

— Так точно!

Селиверстов сложил губы трубочкой, протяжно свистнул.

— Вот дает! Тебе что, сам Бородач сказал?

— Не обязательно. Голову на плечах надо иметь.

— Штукарь ты, Художник. —Селиверстов задвигал всем телом, стараясь улечься поудобнее. — Ладно… Может, я всхрапну все же на один глаз. Секундок так на девятьсот. Ты, гляди, не засни. Если что‑нибудь — разбудишь.

— Давай жми полным ходом, — согласился Коломиец. Нарисовав голубя, Юра написал внизу: «20. 28. Воздух.

Пролетел голубь». Получилось очень уж коротко и неинтересно. Чтобы придать записи шутливую серьезность, боец решил дополнить ее указанием высоты, направления и скорости полета голубя, описанием окраски оперения, однако сделать этого он не успел ― со стороны дороги послышались голоса.

Селиверстов будто бы и не дремал, мгновенно поднял голову.

Оба бойца замерли, прислушались.

Шли пятеро: высокий старик с пышными седыми усами, три женщины в праздничных цветастых платках и девушка–подросток, одетая особенно ярко ― красное платье и синяя бархатная корсетка, расшитая на груди блестками, то и дело вспыхивающими на солнце. За спинами у всех висели на широких лямках плетеные из лыка корзины.

Когда люди прошли мимо и их голоса стихли, Селиверстов сказал:

— Старика знаю. Пан Кухальский из Любязской Воли. Бабы, видать, оттуда же. Пиши… Сколько на твоих трофейных? Вот и пиши: «Двадцать сорок три. По дороге из Кружно прошли жители села Любязская Воля — старый Кухальский и четыре женщины. Судя по виду и разговорам, они были на базаре в Кружно. Шли не таясь, громко разговаривали». Согласен? Тогда пиши.

Селиверстов вытянул шею, заглянул в блокнот. Рисунки ему понравились, но он произнес ворчливо:

— Напрасно ты все это намалевал. Ковалишин еще ругаться начнет. Знаешь, какой наш взводный.

— Эка беда! —пренебрежительно фыркнул Коломиец. — Перепишу в крайнем случае. Время есть…

Селиверстов хотел что‑то сказать, но Юра предостерегающе поднял руку ― и оба бойца снова замерли прислушиваясь.

Кто‑то бежал по лесу. Сперва треск сухих ветвей под йогами слышался позади, затем справа. Юра приподнял голову и увидел, как среди редких стволов мелькнула женская фигура и тут же исчезла за молоденькими соснами. Через минуту–полторы женщина появилась далеко впереди, и на этот раз ее увидел не только Коломиец, но и Селиверстов.

— Что за черт? Куда эта баба подалась? — озадаченно произнес Селиверстов, когда фигура женщины скрылась с глаз.

— Молодая… — сказал Юра.

― Как определил? Лицо видел?

— Нет, лицо у нее платком закрыто.