— Зачем ему-то рисковать? — сердито спросил Вилкс. — Это мы плохо выбрали место для нашего багажа, мы и должны отвечать!

Приеде взглянул на того, на другого. Эгле держался безучастно: пусть решают старшие. Лаува продолжал настаивать на своем варианте, — ему, как видно, очень не хотелось снова пробираться на побережье.

Вилкс беспокойно спросил:

— А что вы-то думаете об этом, Янис?

— Черт его знает, как я могу его добыть? Ведь там, поди, не один чемодан? А помощников для такого дела не скоро подберешь…

Долго сидели в раздумье. Затем Лаува решительно заявил:

— Я считаю, что достать вещи может только Янис.

И стал объяснять:

— Там три чемодана и два вещевых мешка. Если их вынести к дороге и нанять машину…

— И шофер сразу решит, что это или контрабанда или краденое имущество… — перебил Приеде.

— Надо взять знакомого шофера… — настаивал Лаува.

— Ну, шофер-то у меня найдется, но что я ему скажу?

— Если шофер знакомый, можно прямо сказать, что купил краденые вещи, скажем, детали для радиоприемников, снятые с рыболовецких судов, собираешься изготовить приемник на продажу или что-нибудь в этом роде, — это заговорил Вилкс, по-видимому, убежденный словами Лаувы.

Янис поморщился, но спорить не стал, — их не переубедишь, только сказал:

— Разведать я разведаю, но ничего пока не обещаю…

Лаува облегченно вздохнул:

— Ну, теперь можно и поужинать! — и поднял свою рюмку.

Ели молча. Было понятно, еще переживают первые препятствия. Но вот понемногу разговор наладился, даже Эгле повеселел.

Приеде думал: его самого завербовали при помощи провокаций и побоев. А этих разве били? Они жили на том самом Западе, который им снился еще до войны, как земля обетованная, как высоко организованный рай, где каждого ждет не просто сады Эдема, а механизированный Эдем, где на каждого дурака приходится по автомашине, по особняку, по ресторану, по невесте, по миллиону в какой угодно валюте. Многие предпочитают доллары. Эти захотели фунты стерлингов.

Что же они получили?..

Вилкс заговорил:

— Честное слово, даже во время войны было легче! Я тогда летал на «фокке-вульфе», был летчиком-истребителем, и я сбивал, и за мной охотились, но такого напряжения не испытывал!

— Почему же вы пошли на эту работу?

— А что оставалось делать? Мы пробыли в лагерях для перемещенных годы и годы! До войны я состоял в «Перконкрусте». Президент организации Целминьш знал меня еще учлетом, а инструктором у нас был Силайс. Когда пришли немцы, Целминьш договорился с ними и продал нас всех немцам под названием «добровольцы». А в сорок седьмом году комендантом нашего лагеря стал этот самый Силайс. Целминьш поселился в Риме и начал там издавать газету «Таутас балс». Он писал, что теперь, когда Германия разрушена, мы, латыши, должны опираться на англичан… Силайс тоже постоянно твердил об этом. Тех, кто сопротивлялся или требовал репатриации в Латвию, отправляли куда-то в африканские копи и рудники, иные вдруг исчезали, организация приказывала подчиниться англичанам, вот и все…

«Да, у этого рай оказался похожим на тюрьму!» — подумал Приеде.

Но теперь их прорвало всех. Как видно, они долго молчали и теперь жаждали сочувствия. Лаува заговорил о своей жене: он не видел ее больше десяти лет, но верил, что она ждет его. И хотя в Англии он, как видно было из его же рассказов, не очень скучал по оставленной семье, теперь его тянуло туда с неожиданной силой.