|
Но даже и это не утешало его. Подумать только, так влопаться! Погибнуть в самом конце войны! Конечно, до конца еще далеко, но если бы Приеде вернулся из этой операции благополучно, их встретили бы как героев и, наверно, пригласили бы на работу в Ригу. Август, возможно, отказался бы, Приеде помнил, как Август произнес фразу Хемингуэя: «Впереди пятьдесят лет необъявленных войн, и я подписал контракт на весь этот срок…» Но Приеде не только не отказался бы, он сам попросил бы, чтобы его оставили: он устал от этой страшной войны…
…Приеде, как парашютист, захваченный с портативным радиопередатчиком, был доставлен в немецкий разведывательный орган «Фронтауфклеругетрупп-212». Этому органу был придан созданный немцами из числа латышских буржуазных националистов диверсионный разведывательный отряд «СС-Ягдфербанд». У немца, который начал допрос, были красные от недосыпания глаза, тик на щеке, хриплый голос. От него пахло водкой. Тяжелые, как кувалды, кулаки, лежавшие на столе, то сжимались, то разжимались. Но он пока не бил Приеде. Солдаты, доставившие парашютиста, ушли, в комнате у двери стоял эсэсовец с автоматом, огромный, похожий на гориллу, но он стоял, как каменный, широко расставив ноги, не переминаясь, и только смотрел на Приеде, словно бы отыскивал самые болезненные места в его худощавом сильном теле. Офицер спросил с тем деланным безразличием, которое должно было показать допрашиваемому, что его считают мертвым: — Фамилия? Приеде ответил. — Национальность? — Латыш. Немец спрашивал по-русски, но когда Приеде ответил на вопрос о национальности, вдруг поднял трубку телефона, сказал кому-то по-немецки: — Зайдите! Тут работа для вашей команды… Приеде сделал вид, что не понимает немецкого, тупо глядел на офицера. Тот брезгливо отвернулся. Вошел еще один офицер, молодой, лет тридцати, светловолосый с пышной вьющейся шевелюрой, стройный, невысокого роста, которому, судя по лениво заданному им на латышском языке вопросу о том, за сколько Приеде продался русским, было уже известно, что перед ним парашютист-разведчик. Приеде хотелось ответить, что вот этого латыша, несомненно, купили немцы, но он промолчал. Офицер присел на край стола, вертя в руках сигарету, спросил: — Коммунист? — Нет. Мобилизованный солдат. — Откуда знаешь радиодело? — он кивнул на чемодан с радиостанцией. — Перед войной Советы открыли курсы любителей в Риге, потом работал в рыболовецком флоте. Офицер взял трубку телефона, позвонил еще кому-то, спросил: — Списки слушателей радиоклуба у вас? — Послушал, сказал: — Принесите! Вошел посыльный солдат, передал толстую книгу офицеру. Тот полистал ее, сказал: — Да, есть. Адрес? Быстро! Приеде назвал адрес клуба. — Не то! Домашний! Приеде назвал домашний адрес. Офицер сверил показания с книгой, а может, просто сделал вид, что у него в руках список всех радиолюбителей Риги и он проверяет показания Приеде, потом сказал: — Герр оберст, передайте его в наш отряд. — И опять быстро спросил у Приеде: — Кто летел с тобой? — Я его не знаю, — торопливо ответил Приеде. — Латыш. Высокий. Офицер. — Задание? — Наблюдение за дорогами. Наводка самолетов на цели. Но это мое задание. Об офицере ничего не знаю. — Знает! — уверенно сказал немец. Он, видно, понимал по-латышски и внимательно слушал этот короткий допрос. Приеде обратил внимание на то, что ничего во время допроса не записывалось. Должно быть, немцы постепенно утрачивали свою аккуратность. |
