|
Он сделал несколько больших глотков, удовлетворенно крякнул и продолжал, слегка картавя: — Взрыв неминуем и, может быть, недалек! Свеаборгские и кронштадтские казни, расправы с крестьянами, травля трудовиков — членов Думы — все это только разжигает ненависть, сеет решимость и сосредоточенную готовность к битве. Больше смелости, товарищи, больше веры в силу обогащенных новым опытом революционных классов и пролетариата прежде всего, больше самостоятельного почина! Мы стоим, по всем признакам, накануне великой борьбы. Все силы должны быть направлены на то, чтобы сделать ее единовременной, сосредоточенной, полной того же героизма массы, которым ознаменованы все великие этапы великой российской революции. Сидящие за столом внимательно слушали. Поскольку они занимали место в самом углу ресторанчика, остальные посетители не обращали на них внимания: сидят себе господа, пьют пиво, кушают, разговаривают о своих делах… — Пусть либералы трусливо кивают на эту грядущую борьбу исключительно для того, чтобы погрозить правительству, пусть эти ограниченные мещане всю силу «ума и чувства» вкладывают в ожидание новых выборов — пролетариат готовится к борьбе, дружно и бодро идет навстречу буре, рвется в самую гущу битвы! — веско сказал Ленин, сделав еще несколько глотков. — Довольно с нас гегемонии трусливых кадетов, этих «глупых пингвинов», что «робко прячут тело жирное в утесах». «Пусть сильнее грянет буря!» Он со вкусом, медленно допил кружку и резюмировал: — Обо всем этом я написал в статье «Перед бурей», прочесть можно будет в первом номере газеты «Пролетарий». — Товарищ Ленин сам готовил и редактировал этот номер, — добавил Александр Шлихтер. Ульянов-Ленин после поражения Московского вооруженного восстания в декабре 1905 года перебрался из Петербурга в Финляндию, в дачный поселок Куоккала, где у большевиков была конспиративная дача «Ваза». Вскоре туда переехали Надежда Крупская и ее мать. В Выборг Ульянов-Ленин и Крупская приехали заниматься выпуском газеты «Пролетарий». Они остановились недалеко от вокзала в гостинице «Бельведер», которую в народе называли «немецкой». Крупская и сейчас сидела за дальним концом стола, на расстоянии от мужа, и выпуклыми, болезненно поблескивающими глазами смотрела на собравшихся. Под ее стеклянным взглядом Цуда Сандзо поежился и принялся ковыряться вилкой в безвкусном картофельном салате. С трудом привыкнув после японской еды к русской, он нашел весьма унылой финскую кухню с ее бесконечной рыбой и картошкой. Вздохнув, бывший полицейский из Оцу налил в рюмку водки и огляделся в поисках товарища, с которым можно было бы чокнуться. Но нет, все оживленно разговаривали между собой, лишь Крупская все так же посматривала. — А что же товарищ так тихо сидит? — неожиданно спросил Ульянов-Ленин и вопросительно поднял подбородок так, что его бородка уставилась прямо на Цуда. — Товарищ, видимо, из Туркестана? Может быть, вы плохо знаете русский язык? — Я хорошо знаю русский, товарищ Ленин, — сказал Цуда. — И я не из Туркестана, я монгол. — Товарищ Джамбалдорж — испытанный член РСДРП, — добавил приехавший с ним из Петербурга студент Ромоданов. — Девятого января был в первых рядах, ранен в руку. — Прямо из Монголии?! — оживился Ленин. — Как интересно… Когда же вы наконец свергнете иго маньчжур?! — Нет, я давно уже в России. Десять лет. — Жаль, жаль, — сказал Ленин. — То есть не потому, что вы десять лет в России, а потому, что не можете рассказать нам, что же сегодня происходит в феодальной Монголии. Но вы кушайте, кушайте, товарищ, а то я вас отвлекаю… Цуда еле заметно улыбнулся. Примерно те же слова говорил ему Жамсаран Бадмаев, гениальный тибетский врач и талантливый аферист, действительный статский советник, лечивший царскую семью приятель «божьего человека» Григория Распутина. |
