Меня надолго оставили стоять там, возможно, на несколько часов. Спина пульсировала от боли, во рту пересохло, руки, по-прежнему плотно привязанные к мачте, онемели. Но в конце концов, когда солнце клонилось к западному горизонту, меня отвязали и швырнули обратно в трюм. Нергал и Гафарн попытались устроить меня поудобнее, но я так ослаб, что едва ощущал их присутствие, равно как и что-либо другое, то и дело теряя сознание и снова приходя в себя. Вероятно, я бы умер в этом вонючем аду, если бы два дня спустя мы не приплыли в Италию. В тот момент я этого не понял, но в последние сорок восемь часов с наших кораблей то и дело выбрасывали за борт мертвые тела – измученные пленники умирали от ран, от жары и недостатка пищи. Женщины и дети были основными жертвами, и когда нас выгрузили на пирс под яростным солнцем и синим небом, римские охранники, кажется, вдруг озаботились нашим состоянием. Не из сочувствия, но скорее осознав, что ряды будущих рабов уж очень сильно поредели. Кукус ругался и всячески поносил своих людей.

– Поскорее выгружайте их на берег! И чтоб никто больше не помер! – орал он своим легионерам, а те носились взад и вперед, уговаривая нас, угрожая, хотя, как я заметил, не прибегали к побоям. Мне было трудно дышать, тело ослабло от побоев. Спина жутко болела, я все время вздрагивал и кривился, как только грубая ткань провонявшей туники, которую мне выдали, прикасалась к горящим ранам.

– Как ты, принц? – спросил Гафарн.

– Выживу, – неуверенно пообещал я.

Гафарн поддерживал меня с одного боку, Нергал – с другого.

– Скольких мы потеряли?

Я увидел боль в глазах Нергала.

– Тридцать человек умерло, принц.

– А гражданские пленники?

Он пожал плечами:

– Не знаю, принц, но детей там, кажется, не осталось.

Я мог бы в эту минуту заплакать, оплакать тех, кого мы лишились, и то, что ждало нас впереди. Мне казалось, что мы уже очень давно покинули Хатру, такие гордые воины Парфянской империи. А теперь то, что от нас осталось, те, что уцелели, стояли, скованные цепями, на причале в римском порту. Одежда наша превратилась в лохмотья, мы были небриты, грязные волосы свалялись. Ноги и руки были покрыты волдырями и ранами, ноги босы, избиты и исцарапаны, поскольку у нас отняли обувь, когда грузили на корабли. Всем нам было чуть больше двадцати, но любой, кто бросил бы на нас внимательный взгляд, решил бы, что мы вдвое старше.

Пока мы стояли и ждали, я огляделся вокруг, рассматривая гавань, где нас высадили. Порт казался огромным, он имел форму шестиугольника и был защищен двумя волнорезами. На набережную выходили многочисленные склады, выстроившиеся длинным рядом, там кишели рабочие, нагружая и разгружая повозки самых разных размеров. Мешки, скот, поддоны с глиняными горшками выгружались с огромных кораблей, причаленных к пирсам. Чиновники проверяли списки товаров, а купцы присматривали за их разгрузкой. Местная суета превосходила все, что я видел раньше. Мы стояли и ждали, но нам не дали ни пищи, ни воды.

В конце концов к нам подъехала колесница, запряженная парой вороных лошадей и управляемая тощим юношей, одетым в белоснежную тунику. Рядом с ним стоял грузный мужчина среднего возраста, тоже в белом и с широкополой шляпой на голове.