Кстати, об исключительности: швейцар, уже не тот джентльмен, что на днях с удовольствием поделился информацией о Джудит, не желает сообщить мне даже свое  имя, не говоря уж об имени этого комплекса. А о том, что он меня внутрь пропустит, и речи быть не может. Я объясняю, что у меня дело в этом доме, затем переключаюсь на личную встречу с миссис Макбрайд. Он не реагирует. Я пробую тактику запугивания, так прекрасно действующую на большинство из тех, кто встречается на моем пути. Опять неудача.

— Существует что-нибудь, что я могу сделать, чтобы проникнуть в это здание? — Фантазия моя иссякает.

— Полагаю, что нет, сэр. — Швейцар все так же исключительно вежлив, но учитывая то, что он не позволит мне сделать ничего из того, что мне хочется, положение становится все более удручающим.

— Что, если бы я пробежал мимо? Не обратил на вас внимания и прошел внутрь?

Его улыбка вызывает озноб. Под нелепым привратницким костюмом невозможно не заметить пляски внушительных мускулов.

— Лучше вам этого не делать, сэр.

Деньги. Деньги работают всегда. Я вытаскиваю из бумажника двадцатку и протягиваю ее церберу.

— Что это? — с неподдельным замешательством смотрит он на купюру.

— А на что это похоже?

— Это похоже на двадцать долларов, — отзывается он.

— Молодец, выиграл пупсика, — говорю я, понимая, что нет смысла проявлять такт в ситуации, давно ставшей бестактной. — Мне она больше не нужна. Только бумажник загромождает.

— Но двадцать долларов…

Я вскидываю руку в сырое вечернее небо — что там с этой влажностью? кто-то выплеснул в воздух целый океан? — и говорю:

— Ладно, ладно, ладно! Деньги тебе не нужны, деньги тебе не нужны! — после чего хватаю мою двадцатку, но швейцар вцепился в нее намертво.

— Что ты от меня хочешь? — интересуюсь я. — Деньги мои тебе не нужны…

— Я этого не говорил, сэр.

— Что?

— Я не говорил, что мне не нужны ваши деньги. До меня доходит:

— Ты… о господи боже мой… ты хочешь больше, угадал? — Смех легко вырывается из моей диафрагмы и выплескивается изо рта, покрывая весельем несчастного швейцара. — Все это время я пытаюсь найти волшебное слово, а тебя с самого начала просто надо было подмазать!

Я изменяю свое отношение к Нью-Йорку; я люблю этот город!

Швейцар и бровью не ведет; к его чести, он сохраняет непроницаемое лицо деревянного щелкунчика, делая шаг в сторону и желая доброго вечера пожилому джентльмену, выходящему из дома. Потом он возвращается на место и, уставив в пространство отсутствующий взгляд, будто невзначай протягивает руку к моему бумажнику.

Я охотно выставляю на обозрение сотню и сую ему в карман. У меня в бумажнике еще осталось — если этот парень ждет золотого дождя, я вытащу затычку. Однако сто двадцать долларов решают дело: швейцар кивает, тянет на себя медную ручку и отворяет ворота, даруя мне право вступить в сводчатый холл.

— Добро пожаловать в Парк. Пятьдесят восемь, сэр.

Я благодарно кланяюсь:

— Спасибо огромное… как, вы сказали, ваше имя?

— Это еще двадцать, — отвечает он с намертво застывшим лицом игрока в покер.

Джудит Макбрайд нет дома. Подозреваю, что эту информацию можно было получить проще и, возможно, дешевле, но швейцар, как и все остальные, любит деньги. Судить не берусь. Я бы и сам сжульничал. Я звоню снова и снова, несколько раз стучу, громко свищу, зову хозяйку по имени, но никакого отклика.