Всю свою сознательную жизнь Ванда именем своим была довольна и ровно столько же времени жила в уверенности, что ее назвали так в честь бабушки. Об этом нечего было, собственно, и говорить, и так ясно. Вообще Ванде многое в жизни, помимо имени, перешло по наследству от бабушки: внешность, характер, склонности и увлечения, которые в конечном итоге определили и профессиональный выбор. Словом, Ванда была, как говорила она в детстве, придумав эту метафору самостоятельно, «бабушкиной капелькой», и это ее вполне устраивало.

Теперь же память ее, растревоженная бабушкиным гневом, начала вдруг выделывать пируэты, как та самая девочка с фантика. Где-то вдалеке, в тумане, она кокетливо демонстрировала Ванде нечто, что не было никакой возможности разглядеть, но смутные подозрения, блуждающие в сознании, как неприкаянные призраки безвинно убиенных душ, намекали полушепотом, что это «нечто» касается как раз бабушкиного имени и еще каким-то образом их общей профессии.

Вернее, все-таки профессии бабушки: та была профессором-психиатром.

Ванда прыгала вокруг этого самого «нечто», в точности повторяя мучительные потуги конфетной собачки, вот уже несколько часов кряду сидя на кухне за бабушкиным круглым столом и разглядывая старинные альбомы с фотографиями, запечатлевшими самых отдаленных ее предков вплоть до начала прошлого века. Она обладала информацией о многих из них, потому что бабушка имела замечательную и крайне полезную привычку, когда располагала свободным временем, очень занимательно рассказывать маленькой Ванде истории людей, запечатленных на фотографиях, благодаря чему историю семьи Ванда знала неплохо. И историю страны впоследствии воспринимала только через ее призму, что во многом способствовало формированию собственного, независимого взгляда на очень многие вопросы, выходящие далеко за пределы истории одной отдельно взятой семьи. Другой темой задушевных бесед бабушки и внучки были истории болезней бабушкиных пациентов, которые Ванда помнила теперь так же хорошо, как и биографии собственных родственников. Впоследствии это сильно облегчило ей освоение профессиональных азов и определило выбор направления собственных научных исследований. Ванда специализировалась на психопатологиях. Таким образом, ни одна из бесед с бабушкой не канула втуне.

Теперь Ванда до рези в глазах вглядывалась в лица далеких родственников, пытаясь в воспоминаниях о них найти хотя бы приблизительный ответ на простейший вроде бы, но неразрешимый вопрос: почему бабушку назвали Вандой?

Память по-прежнему, как вредная девчонка с конфеты, болталась где-то в недосягаемой вышине какой-то хранящейся в ее лабиринтах информации, но даже контура ее не удавалось разглядеть Ванде.

— Хорошо, — сказала она себе, бабушке, своей памяти и всем потревоженным ночною порой родственникам, бесстрастно взирающим на нее с плотных (не в пример нынешним) фотографических карточек застывшими выцветшими глазами, — ничего такого я вспомнить не могу. Но я могу рассуждать логически. Имя бабушки, по всей видимости, выбирал ее отец. Вот он. — Ванда перевернула несколько плотных страниц альбома и остановилась на фотографии солидного господина с бородкой клинышком и моноклем в правом глазу. Вид у господина был совершенно профессорский, что абсолютно соответствовало действительности. Прадед Ванды был профессором медицины, тоже психиатром, широко известным в свое время, да и теперь часто цитируемым в научной литературе. Прадед практиковал в Москве и преподавал там же, в Московском университете.

Складывалось так, что Ванде оставался сущий пустяк: ответить на вопрос, почему профессор психиатрии, поляк по происхождению, всю жизнь проживший в Москве, решил назвать дочь Вандой.

Логика, похоже, помогала слабо.

Однако память наконец притомилась стоять на цыпочках, подражая противной девчонке, и Ванде смутно вспомнилась еще одна фраза бабушки из сегодняшнего ее грозного монолога.