— Эй, внученька, что с тобой? — Ее партнер, до этого добросовестно развлекавший какого-то общительного младенца в коляске, слегка коснулся ее локтя и попытался заглянуть через плечо. — Тушь потекла, да? Есть салфетка?

Тянуть дальше не было смысла, и Лена, собравшись с духом, резко повернулась лицом к тротуару и, стало быть, к тому или той, кто так пристально рассматривал ее из уличной толпы.

— Нет, шапка сползла, — как можно беззаботнее ответила она заботливому партнеру, теперь, напротив, сама стараясь разглядеть в пестром людском потоке знакомое лицо.

Никого даже отдаленно знакомого она не увидела и не наткнулась ни на чей пронзительный взгляд, но неуловимым, данным откуда-то свыше знанием поняла, а скорее почувствовала: именно в тот момент, когда она резко оборачивалась навстречу назойливому взгляду, его обладатель быстро отвел глаза. Ему или ей почему-то тоже не захотелось быть увиденным и, возможно, узнанным. «Странно все это», — подумала Лена, но тут же предположила, что издерганные нервы, напряжение от постоянного публичного внимания, необходимость при этом еще и изображать глупое, набившее оскомину протокольное радушие и жизнерадостность размалеванной идиотки попросту сыграли с ней злую шутку. Такое бывало. Особенно в первые дни ее изгнания с телевидения. Тишина и покой пустой квартиры были абсолютно невыносимы после бешеного ритма телевизионной жизни в стенах огромного мегаполиса-телецентра, где не различимы ни время суток, ни время года, где все несется и кружится вроде бы в смуте и хаосе, а на самом деле подчиняясь железной логике и железной структуре, поставленным на службу единому божеству — эфиру. Этот сумасшедший, нечеловеческий ритм становится для тех, кто хоть ненадолго прожил, сообразуя свой пульс с его стремительным биением, сильнейшим, незаменимым наркотиком; потому пускаются во все тяжкие и готовы служить самым богомерзким идолам талантливые, в общем, и некогда даже независимые люди ради того только, чтобы не быть отлученными от этого всепоглощающего ритма. Она не была исключением: в те дни, выражаясь языком наркоманов, испытывала сильнейшую ломку — ей начинали мерещиться в тишине пустой квартиры телефонные звонки или слабое пищание пейджера. Тогда ей казалось, что это звонят с телецентра, что о ней вспомнили, передумали, поняли, что поступили несправедливо и нелогично… Опрокидывая предметы, натыкаясь на мебель и больно разбивая коленки, она мчалась к телефону, чтобы в очередной раз понять, что он не звонил, лихорадочно нажимала кнопки на маленькой коробочке пейджера, чтобы убедиться в том же… Потом это прошло. Единственным остаточным явлением того недуга было лишь странное для нормального человека обстоятельство: Лена не могла себя заставить смотреть телевизор. Никогда, ни при каких условиях, как бы ни хотелось ей увидеть или услышать что-то, что должны были сказать или показать в эфире. Впрочем, она привыкла жить и с этой аномалией, придя с ней к некоему соглашению: запрет не распространялся на видеофильмы, и Лена довольствовалась этим.

Однако все это были воспоминания, причем отнюдь не из милых сердцу, и, стало быть, следовало без сожаления возвращаться в действительность. К тому же некоторое время, проведенное в душной подсобке, подействовало на Лену благотворно: она наконец отогрелась, и ей даже захотелось поскорее попасть домой, окончательно оттаять в горячей ванне и полакомиться на ужин чем-нибудь из заработанного нынче пропитания. Была еще одна причина, по которой Лена подсознательно спешила на улицу именно теперь, когда стрелки часов приближались к одиннадцати: сейчас там было пустынно. Толпа или просто небольшое скопление прохожих действовали на нее удручающе после дневного перенапряжения.