– В крепость, о неразумная!

Из-под чалмы всадника тек пот. Воин замахнулся плетью:

– К-куда, о враг веры! Я сказал – в крепость!

Узнав, кто перед ним, раздумал бить:

– Я сказал – идти в крепость, о Абу Салам! Разве крепость там, куда ты идешь?!

– У меня жена, – держась за колотящееся сердце, выдохнул мулла, – во дворе омовений. Одна – в крепость не поднимется. У нее колени…

И кинулся прочь, не слушая ответную ругань.

На соседней улице его чуть не стоптал идущий на рысях верховой отряд – хорошо, калитка в чей-то двор была открыта. Звон, топот, крики. Во дворе валялись пестрые подушки и бродили, глупо кудахча, куры.

В небе засвистело. В навес над террасой воткнулась горящая стрела. Сухой камыш занялся сразу.

На крохотной площади с колодцем его настигли крики – женские. Женщина кричала где-то в садах. Истошно. Оттуда же, из садов, несся вой. Нечеловеческий, хотелось думать. Мулла знал, что это не так. Человеческий. Джунгарский. Вой и гиканье.

Вбежав во двор мечети, старик первым делом захлопнул и заложил засовом ворота. Кругом плавал дым, порывы ветра гоняли лепестки миндаля, но дыма все прибывало.

– Наджа! – со всей оставшейся силы закричал он.

Ему никто не ответил. Глаза слезились от дыма, над низеньким забором вдруг взметнулось пламя – сарай с дровами. Горит сарай.

– Наджа!!!

Держась за ходящую ходуном грудь, мулла поковылял через двор к ступеням входа.

– Наджа!..

С силой распахнув двери, он увидел то, что увидел, и тихо охнул. Они сидели – мужчины и женщины вперемежку – в молельном зале. Под куполом ходило эхо шепотков – и стояла тень страха. Увидев знакомую фигуру в просвете входа, Наджа жалобно вскрикнула – откуда-то от дальней стены. Как по команде заревели дети.

– Почему… почему вы здесь… – в ужасе пробормотал мулла.

– Всевышний… Нас защитит Всевышний… – это был голос Марьям, соседки.

Марьям сидела у самого входа, спиной к колонне – с совершенно черными от ужаса глазами. Под полами абайи шевелился младенец.

Треск и грохот за спиной заставили муллу обернуться.

Ворота во двор дернулись от страшного удара, выдохнув щепки и пыль. На улице переговаривались – взлаивая, как по-собачьи.

От следующего удара скобы засова вылетели, и ворота широко распахнулись. В них вбежали, все еще держась за деревянный столб-таран, низенькие мохнатые… люди. Почему-то на них были наверчены овчинные шубы.

Всадники на маленьких гнедых лошадках влетели во двор следом. Они радостно верещали.

Муллу просто пихнули в сторону – как досадное препятствие. Старик упал, навзничь растянувшись на каменном полу, потом все-таки отполз к стене. С затылка на спину текло теплое – кровь.

Ребенка Марьям они отбросили так же – как нечто ненужное. Маленький сверток ударился о стену – и упал вниз без звука. Марьям они обнажили грудь, потом сорвали платок. Муж ее сидел неподвижно и смотрел на это. И все остальные сидели и смотрели, молча смотрели, тесно прижимаясь друг к другу.

А потом Марьям вытолкнули наружу. Повалили, растянули, задрали платье, быстро, в четыре руки стянули шальвары. Марьям все еще молчала. И все молчали.

Закричали, только когда вонючий овчинный человечек ткнул копьем в старую Марджану. Старуха страшно захрипела. И все заорали.

Женщин джунгары выволакивали по одной, сдирали платки и абайи, крутили, вертели, потом хозяйственно накидывали на шеи веревки. Или принимались толкать, от одного к другому, смеялись и кричали, а потом валили на землю и распускали завязки штанов. Старых и некрасивых тыкали в живот ножами.