Он опять был на улице, опять дошел до угла барака и тут же вновь вернулся и стоял, тер себе лицо и голову - с силой, выдавливая боль из висков. Увидел Свеженцева, схватил за рукав, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Поник и вдруг опять вскинул глаза.

 - Где он?

 Свеженцев молчал. Подошел Жора.

 - Я ничего не сделаю. Вы только скажите, где он...

 Свеженцев, не поднимал глаз, но Бессонов сам уже догадался, видя за спиной

 его - строчками - следы по сырому отливу туда, к кунгасу, выволоченному на берег.

 На пути у него встал Жора.

 - Не ходи. Это уже не твое дело... Это было его дело...

 - О чем ты говоришь, Жора? О чем ты говоришь? Пусти меня. Я ничего не сделаю...

 - Это было его дело.

 Они пошли к кунгасу вдвоем. Свеженцев остался, только с ужасом смотрел им вслед.

 А Витек будто дремал, сидел на пайолах, привалился к борту и сцепил руки на затылке. Увидел подошедших и улыбнулся кривовато, уголком рта.

 - Ну и что ты теперь бегаешь, выясняешь?.. Да я чихать на тебя хотел. И на нее. Вот так-то.

 Бессонов оперся о борт, опустив голову, молча смотрел в днище, не чувствуя ничего, кроме томительности. Тихо сказал:

 - А я же тебе говорил: у тебя только два варианта...

 - Чихать я хотел на твои варианты... Иди кому другому скажи. Я ее пальцем не тронул. А зря, надо было мне ее...

 Бессонов, бледнея, тупо смотрел на него.

 - Чего смотришь! - взбеленился Витек. - Не я! Понял ты: не я!

 - Тогда кто же? - сдавленно произнес Бессонов.

 - Да ты небось! Ты сам! - Витек вскочил, перемахнул через противоположный борт и, согнувшись, пошел от них берегом.

 - Кто? - повернулся Бессонов к Жоре.

 - Я тоже думал, что он... - Жора не смотрел в глаза. - Или ты...

 - Это не я... Нет, поверь, - замотал головой Бессонов и побрел к бараку. И тут он с замирающим сердцем сунул руку в карман. Ножа не было. Проверил другой карман. Ножа не было.

 Бессонов пришел в барак и стал искать у стола, на столе, прошел к нарам, перевернул постель. И сквозь вязкое и как будто отсыревшее сознание до него долетали обрывки разговора, озабоченный голос, кажется, Удодова:

 - Конец путине... Что ж это... Закроют путину... Доигрались, падлы... Любовь, сю-сю...

 Ножа не было. Бессонов перетряхнул постель, полез под нары, вытряхнул на пол все вещи из рюкзака. Тщетно. Тогда он опять пошел за барак. Таню накрыли с головой одеялом, и он смог подойти ближе, стал смотреть вокруг, в натоптанном, в траве, в песке, в бурых застывших пятнах. Ножа не было. Он вернулся. Сел на лавку. Ему дали сигарету.

 - Не мечись, Семен, теперь уже все...

 Он сунулся с сигаретой в сложенные ладони Свеженцева, к огоньку, прикурил, стал затягиваться, не поднимая лица, удивляясь тому, что так сильно трясутся руки и губы и колотун унять нет никакой возможности.

 Прошел Валера, Бессонов взглянул на него - лицо Валеры было будто замазано воском, на нем стали шевелиться губы и вполголоса говорить тому, кто, невидимый, стоял за дверью:

 - Остаток разлили... Я канистру поставил в пустую бочку, чтобы не разлили... - Помолчал, раздумывая, что бы еще такое сказать, добавил: Перевернули всю бочку... - И его голос, тихий, глуховатый, болезненный, будто произносимый раздувшимся языком, звучал так, словно Валера не здесь сейчас был и не говорил ничего, а просто откуда-то выплывал голос, не привязанный к человеку.

 И опять заговорил озабоченный, бубнящий голос Удодова:

 - Все нутро наружу... Полосовал, будь здоров.