Злилась Алена только на себя – за то, что с этими лепестками и пеньюаром выставилась перед мужем дурой. Ненавидела Лёшку – за черствость, за измены, о которых она всегда знала.

А мысль о Еве обжигала обидой. Эта самая Ева Корда со своей проклятой «Школой соблазнения» появилась в Курортном шесть месяцев назад. Именно Ева подарила Алене надежду вернуть мужа, показав ему настоящую себя – соблазнительную, нежную, любящую.

И теперь выясняется, что та же самая Ева тупо трахалась с мужем Алены! Это же какой стервой надо быть, чтобы учить жену соблазнять мужа и с ним же заниматься сексом! Значит, Ева спокойно наблюдала за попытками Алены вырваться из жуткой многолетней депрессии, давала ей ободряющие советы, а в постели они с Лешкой насмехались над ней – расплывшейся унылой домохозяйкой, потратившей всю свою стройность на беременности, отдавшей мужу лучшую часть своих лет и сохнувшей от нелюбимости рядом с ним, равнодушным развратным чурбаном.

…Тут Алена сообразила, что идет по проспекту Здоровья и громко ревет, обтекаемая людским потоком, не имея сил остановиться. Свернула в парк, набрела на лавочку, скрытую от прохожих кустами жасмина, рухнула на нее и дала волю слезам.

И как все мерзко обернулось: Алена несколько месяцев готовилась к этому вечеру, надеясь, что именно с него начнется возрождение ее давно загубленной семейной жизни. Да покормила бы она Лешку котлетами, не вопрос! Вот если бы он хоть слово доброе сказал ей, она бы тут же подала на стол, а Лешка – не захотел! Ничего странного – небось, после Евы ему родная жена чучелом кажется.

Не стоило даже пытаться сравнивать себя с ней – Ева относилась к другой породе людей. Алена с трудом смогла бы объяснить, к какой именно. Сказать, что Ева шикарная женщина? Нет. Шикарные женщины тратят на себя много денег и претендуют на «самое лучшее», а Ева принципиально не носила дорогих тряпок, зато каждая вещь на ней смотрелась на сто миллионов. С изюминкой?.. И это тоже не совсем верное определение. Ева сама была сплошь изюмом.

Алена мечтала бы перенять типичное выражение лица Евы – терпеливую улыбку исподлобья, ее легкую картавость, расслабленные, будто обессиленные, жесты, резкую походку, манеру склонять голову к плечу, словно любуясь чем-то, чего не видят окружающие. Пообщавшись с Евой несколько месяцев, Алена стала ощущать на себе ее влияние, словно в нее перетекла капелька Евиной сущности. Капелька эта выветривалась со временем, как дорогие духи, оставляя после себя волнующий ароматный шлейф чего-то очень-очень особенного.

Вечерело. Со своей лавки Алена наблюдала, как за пределами тихого сквера неслись машины, спешили люди, а ей хотелось только спрятаться. Или не надо ей прятаться?

Пойти к Еве и высказать все! Пусть она знает, что разоблачена, пусть попробует оправдаться!

Ева снимала небольшой домик в частном секторе на окраине Курортного, и Алена знала, где это – не раз заходила в гости на чай, вино, душевные разговоры. Дома на этих улицах строились в 60-е – 70-е годы прошлого века, сейчас здесь жили, в основном, пенсионеры. Их наследники обжились в спальных многоэтажных районах, а участки с развалюхами предпочитали продавать под строительство местным богатеям, имеющим склонность к проживанию в Тадж-Махалах. Впрочем, Тадж-Махалов появилось совсем немного, и суетливые нувориши не нарушали покоя этих мест.

У деревянной калитки Алена помедлила – тяжело решиться на ссору с человеком, который казался тебе другом, но решилась. Нащупала рукой шпингалет с внутренней стороны дверцы, прошла через заросший бурьяном дворик. Постучала в дверь.

Ева картаво откликнулась из комнаты:

– Алена, входи – откгыто! Я видела в окно, как ты идешь…

В комнате пахло свежестью

Ева по-турецки сидела на старинной оттоманке, держа на ногах ноутбук.