- Не ста... не ста... не ста...

- Ну, а адресок-то у этого частного лица в Новороссийске или в Харькове?

- Какой Хайков? Москва! Москва!

- Ну, так вы мне на бумажке его и нарисуйте. Память-то у вас ого-го! Марра помните? То-то. Я вас с Калерией Львовной оставлю, вы ей и нарисуете. И никакой серы! Да, кстати. Серов этот к вам неплохо относился, вы с ним вроде как друзья были. А?

- Друззя-друззя-друззя...

- Ага. Ну и сказал он, наверное, где в Москве живет, да где дачка у него?

- Сказай, сказай! Не мне, Воротынцеву сказай... А я подслушал. Нехорошо, нехо...

- Ну, один раз, может, оно и ничего, подслушать. Да и подсмотреть тоже. А?

Только вот чего я не пойму. Вы ведь уже старик дряхлый. Зачем вы за мной и Калерией Львовной подсматриваете? Неужели все еще удовольствие получаете?

- Получа... получа...

- Хорошо. Учтем. Доставим вам такое удовольствие еще разок. Завтра в машине с нами проехаться не хотите ли? Мы ведь с вами тоже теперь друзья?

- Хоти-хоти-хоти...

*** Серов сидел на паперти близ Лавры, ждал Колпака. Тот запаздывал. Утро сияло томное, туманное, молочное. Серов после вчерашнего скандала в дискотеке чувствовал себя на удивление собранно и уверенно, манера поведения Колпака ему неожиданно понравилась, и хотя поначалу было тяжко и стыдно смотреть на вывернутое наружу чужое нутро, он решил при случае действовать сходным образом.

"При юродствовании христианская святость прикидывается не только безумной, но даже и безнравственной"... Попирая тщеславие... Да, именно попирая тщеславие действует Колпак. А цель? Цель ближайшая - поношение от людей... Да, поношение... А при поношении что происходит? То и происходит! Выявление противоречия между глубинной православной правдой и гадким, да к тому ж и поверхностным здравым смыслом происходит! Потому-то жизнь юрода и есть непрерывный перескок да качанье: от спасения нравственного к безнравственному глумлению над ним! - размышлял про себя Серов. - Посмеяние миру, посмеяние миру несем! И уж в дальнейшем не мир над нами ругается - мы над ним! Да, так! Ведь вся та неправда, которая царит и в мире, и в России, требует исправления, требует корректировки христианской совестью... Потому-то юродивые так на Руси и ценились. Но то давно было. А теперь... Теперь надо... Надо на дачу... На дачу надо... При чем здесь дача?" - поперхнулся он про себя непонятно откуда просочившимся в мозг словечком...

"На дачу... На дачу... Вернись на дачу... И в Москву не надо ехать! Рядышком ведь... На дачу съезди..." Опять забуйствовали, забурлили, запетушились в голове проломившие внезапно какой-то заслон голоса.

Серову казалось, что теперь он мог бы юродскими мыслями и действиями (пойти, встать, дернуть лоток, опрокинуть шкатулки и брошки, растрощить ногами двух-трех Горбачевых деревянных) голоса пресечь и исторгнуть. Но ничего этого делать он не стал. "Может, и правда съездить? Лену попроведать. Ушел ведь как? Ушел тяжело.

Поговорить, объяснить. Про Колпака рассказать. Жаль, Колпак разорвал брошюрку.

Там интересно было. Но и так Лена поймет, и так..." "Съезди... Съезди на дачу... Съезди..." ***

- ...Часа три назад и уехали. Ну, может, два с половиной.

Серов тяжело переминался с ноги на ногу.

На дачу он примчался все в тех же музейных тапочках, но потом, не найдя жены и выходя с расспросами к соседке, переоделся в легкие летние кроссовки.

- Сначала вошли, поговорили с Леночкой и уехали. А опосля вернулись, да ее с собой и забрали. Она, конечно, не очень хотела. Но уговорили, видно. Потом женщина-врач увидела, что я из окошка выглядываю, подошла, Милая такая, обходительная. Сама из себя стройная, высокая, даже халатик ей коротковат.

"Невроз, говорит, у бедной Елены Игоревны. Оно и понятно: за мужа испереживалась.