— Лида! Лида! Ну, можно ли говорить так! — шепчет он в испуге.

— Умру! умру! — твержу я с отчаянием, — умру, на зло им, всем умру, нарочно! Я самый несчастный человек в мире и мне надо умереть!

— Молчи! — вдруг сердито крикнул Коля, — не смей так говорить!

Я не узнала всегда покорного и тихого голоса моего «рыцаря», так он вырос и окреп в эту минуту.

— Молчи и слушай! — прибавил он серьезно и повелительно.

Его лицо бледным пятном светлело на фоне серых сумерек апрельской ночи. Глаза блестели. Он выпрямился и точно вырос в эту минуту.

— Слушай, я тебе скажу тайну, которую не знает ни одна душа. Эта тайна откроет тебе, что бывает горе и больше твоего… Слушай. Живет на свете мальчик. Живет в бедной маленькой комнатке с грубым, черствым и диким человеком. Человек этот вечно зол, вечно желчен и каждый вечер скрывается из дому, а когда приходит, то от него пахнет водкой и он едва-едва держится на ногах. При виде мальчика, когда тот сидит за работой, он кидается, как дикий зверь, на него, отнимает книгу, рвет ее в клочья, а мальчика бьет, жестоко бьет, приговаривая: «Книги до добра не доводят. Не читать и не учиться надо, а работать, работать, работать, да!» И когда избитый, израненный мальчик теряет сознание, жестокий человек оставляет его в покое. И мальчик все-таки учится, урывками, тайком, а в промежутки от уроков переплетает книги, клеит коробочки на продажу и отдает весь заработок жестокому человеку. И все-таки колотушки и побои так и сыплются на него… Ну и пусть бьет, пусть увечит! Мальчик все-таки не бросит ученья никогда! — пылко заключил свой рассказ Коля.

Лицо его побледнело еще больше. Глаза ярко сверкали на чудно преобразившемся теперь, почти прекрасном лице.

— Коля! Милый! Неужели?.. — прошептала я, боясь поверить тому, что только что услышала.

— Смотри! Вот! Вот следы жестокого человека на руке мальчика! — вскричал Коля и быстро отвернул рукав курточки.

На белом нежном теле этого полу-юноши, полу-ребенка были частые синие пятна от кисти до плеча. Это был сплошной синяк, след беспощадных побоев.

— Коля! Бедный Коля! — вскричала я, — бедный мученик!

И прежде чем он успел отдернуть руку, я быстро прильнула губами к больному месту.

— Вот видишь, Лида, я же терплю! — произнес он тихо, но значительно. — Терпи и ты! Так велит судьба!

— Не судьба, а серая женщина! — прошептала я чуть слышно.

— Кто?

Но я не ответила. Чем-то чудовищным показалось мне выдать мою тайну о ней.

«Если я скажу о моей таинственной серой женщине, она, пожалуй, не будет охранять меня больше», — мелькнуло у меня в мыслях. И тотчас же я прибавила вслух:

— Ты ужасно страдаешь, Коля, но… но ты все-таки счастливее меня.

— Почему? — спросил он, удивленный.

— Ты не видел лучшей жизни! — проговорила я, — а мне… мне… нельзя же быть «принцессой» для того только, чтобы стать Золушкой в конце концов… А я буду Золушкой, у мачехи буду… Все мачехи злые… гадкие и мучают падчериц…

— В сказках, — поправил меня Коля. — Стыдись же верить сказкам. Ты уже большая!

— Ах! И ты против меня! Значит ты меня не любишь, не любишь… — вскричала я, вскакивая со скамейки, на которой до сих пор смирно лежала, слушая Колю. — Ты защищаешь ее… и не жалеешь меня! — твердила я, задыхаясь.