Перед вратами Марья остановилась: высокие брёвна покрывали древние руны и тускло светящийся мох; пространство между ними мерцало ажурным кружевом ворожбы.

– Нам пора, дочь Леса. – Дрозд закружил вокруг Марьи. – Хорс вот вот опустится в Нижний Мир, и начнётся Вече.

– Подожди, птица, – прошептала русалка и тяжело вздохнула, опершись на тояг. Дрозд опустился на посох Марьи. – Страшно мне вот так в Свет явиться. Чувствую теперь, будто вновь человеком стала. И страх, и боль, и обиду, и радость, и… – тут Марья запнулась, вспомнив о Светозаре. От мысли о том, кем он теперь стал, сжималось даже её мёртвое сердце. И она была в том виновата – из за неё погиб сварогин, в душе которого был настоящий свет. – Знаешь, птица, – вновь обратилась к Дрозду Марья, – когда ты живёшь во мраке, все чувства мертвы и всё видится иначе. Даже тлеющие угли собственного света – смотришь на них со стороны, а душа молчит. Вот что делает нас мёртвыми – бесчувствие. Чувства же – буря, и я не могу к ней привыкнуть.

– Привыкай, Марья, – пропел Дрозд, – но быстро. Времени у нас нет. Поступок Светозара не должен быть напрасным.

Русалка хмуро посмотрела на Дрозда.

– Я спасу его, птица, – ледяным тоном сказала она. – Я не смогу быть берегиней с таким камнем на сердце.

– Только сначала, как обещала, спаси Лес. – Дрозд указал крылом в сторону врат и вспорхнул. – Нам пора.

Марья кивнула, вздохнула и зашептала: теперь ей было ведомо Слово Леса, как его дочери. И, вторя шёпоту русалки, ворожба, хранившая древние врата, осыпалась мхом, открывая взору Великую Поляну.

Перед Марьей предстало огромное поле, освещённое жёлто зелёными огнями; медно алое небо заката покоилось в ажурной оправе далёкого леса. Марья замерла в нерешительности: Великая Поляна была оживлена – и лешие, и берегини, и вилы явились на Вече. Подле врат, в которых стояла русалка, тёк тоненький ручеёк – Белая река сливалась с лесом, Русалочье озеро осталось далеко в чаще.

Дрозд прощебетал, и Марья, решившись, прошла между брёвен врат. Как только русалка ступила на жухлую траву Великой Поляны, наворожённая тропа позади неё исчезла, а ближайшие к частоколу лешие обернулись и ахнули.

– Русалка?! – удивился маленький полевик, невольно пятясь назад. – Как так то?

– Какая русалка? – отозвалось из толпы.

– К нам пожаловала нечисть! – рыкнул один из елмаганов, грозно потрясая копьём.

Толпа волновалась, лешие рычали, берегини возмущались, а вилы тихо шептались.

Марья остановилась, крепче сжав тояг; Дрозд кружил над её головой.

– Как ты смеешь? – из толпы вышла берегиня. Сохатая наклонила голову набок и хмуро посмотрела на русалку. – Неужели Тьма теперь и в Царствии Индрика обитает? И что тебе надобно, мёртвая?

– Я такая же мёртвая, как и ты, рогатая, – с вызовом ответила Марья, гордо вздёрнув подбородок. Берегиня ахнула; толпа за ней ещё больше оживилась. Несколько стоящих поодаль вил взмахнули прозрачными крыльями. – Если ты, дева Леса, обратишься к своему Духу, а не к гневу, то почуешь, что я – дочь Леса. – Марья кивнула на тояг.

Берегиня недоверчиво окинула взором русалочий посох, посмотрела на Дрозда, шагнула к Марье ближе и, шумно втянув носом воздух, закрыла глаза.

– Правду говоришь, – медленно протянула и вновь взглянула на хмурую русалку. – Какую душу Мору вместо себя отдала?

Дрозд, закружив над берегиней, сердито прощебетал.

– Не отдавала я Топи душ, – прищурилась Марья, и берегиня отпрянула. – Светозар по своей воле меня вызволил, ради спасения Леса. Ведь грядёт война великая, вот ради чего Вече собралось.

– Неясное молвишь, – ощетинилась берегиня и зашептала, но Марья, стукнув тоягом оземь, прервала её ворожбу.