— Я убил ее, — леденеют губы, когда произношу вслух то, что прятал даже в собственных мыслях.

Мгновение тишины, нарушаемой лишь далеким гулом проезжающих за окном автомобилей. Мгновение открывшейся истины, обнажившейся, словно острая сталь, правды.

А затем…

Тео тянется вверх, губами к моему лицу. Ведет, легко касаясь, влажным ртом по щеке, тихо стонет, вжимаясь в меня всем телом.

Волосами под подбородком щекочет, одним прикосновением вызывая вихрь дрожи, прокатившейся по спине вниз, приподнявшей волосы на затылке.

Вздергивает подбородок; губы у самого моего уха, чуть задевают пылающую кожу, когда Тео произносит чуть слышно:

— Да и пусть она катится к самому Дьяволу…

Чувство, которое не могу опознать, то, что ведет Тео и уничтожает меня, лишь краем коснувшись, слепое, сильное, лишенное разумности — невероятно почти, но нахожу ему обозначение. Дикая, проснувшаяся ревность к моему прошлому изводит Тео, жгуче пронзает, ранит и, невероятным образом, дарит силы.

— Никогда больше не уходи. Не смей оставлять меня, — Тео приподнимается на кровати, сравниваясь в росте, ладонями ведет по моим плечам, вбирая в кулак плотную черную ткань. Пальцами дотрагивается до точно лишившегося чувствительности лица, рисует линию по скулам, подбородку, опускается ниже, задевает выступающий кадык.

Выдыхаю медленно, а ладони ее уже зарываются в волосы на затылке. Перебирает прямые пряди, смотрит секунду в мое лицо, не скрывая блестящей в уголках глаз влаги.

Сердится, а темные ресницы, прячущиеся за стеклами очков, предательски трепещут.

— Мое присутствие погубит тебя рано или поздно, — с трудом разлепляю губы, чтобы произнести хоть что-то. Что угодно, что могло бы уберечь нас обоих от вот-вот готовых сомкнуться острых зубьев капкана.

Ирония в том, что это не пугает.

— Нет, — возражает Тео пылко, приближаясь к моему лицу, оставляя лишь считанные сантименты между нами; губами скользит по коже, целуя уголок приоткрытого рта, — нет.

— Не позволяй мне… — говорю тихо, шепчу ей в рот, языком касаясь нижней губы. Прикрываю веки, слушая стук собственного сердца, в унисон с тем, что бьется в груди Тео. Полная безумия, чистая мелодия самого бытия. — Не смей… я же… не потерплю никого в твоей жизни… Я заберу ее, Тео…

Это мольба к моему Богу, к моему Космосу, к моей Тео. Я молю ее, потому что не нахожу в себе сил противиться. Я готов встать на колени и умолять, готов преклониться перед человеком, чья жизнь лишь искра на черном небосводе вечного существования.

Тео едва ли понимает в полной мере, чьи руки держат ее сейчас. Знает слова, пустые определения, не усвоив древних, как мир, правил.

Я тот, кто приходит на Зов. Я тот, кто несет в себе знание и силу.

Но я не тот, кто подчиняется.

Тео прижимается губами к моему рту, сильно, неистово, едва не разбивая нежную кожу о зубы.

— В моей жизни никого и нет, кроме тебя, — отвечает на выдохе, целуя жадно, языком проникая в мой рот.

И я сдаюсь, безропотно, лишенный мыслей и воли.

— Как тебя зовут, демон? — шепчет Тео.

ГЛАВА 11

Тео просит меня сыграть для нее. Заставляет, скорее, не принимая возражений. Настаивает, с присущим ей упрямством не желая отступать.

Объясняю ей, что моя музыка может изменить ее, внести в душу смятение, посеять зерна, которые взрастут хаосом; натянуть до предела стальными канатами душу и уничтожить то, что делает человека человеком.

Я помню Ангела и прозрачные слезы, текущие по худым щекам, когда звуки моей мелодии касались ее слуха.