И как она тогда брякнула Рите: «А не следует ли обратиться к врачу? Может, поставить кого-нибудь в известность? Ее мужа, например».

«Ну что вы, дорогая, вот это уж совсем излишне», — ответила ей тогда Рита. И это «дорогая» прозвучало таким диссонансом со стальным блеском, появившимся в то мгновение в ее глазах — злобным, возможно даже, безумным.

Более всего на свете Максим Самовольцев ненавидел — с некоторых пор! — полосатые юбки. Все женщины на этом балтийском островке, где он застрял в силу экстраординарных жизненных обстоятельств, носили национальные полосатые одежды, точно так же как их прапрабабки два столетия назад. И жизнь здесь замерла где-то между веком девятнадцатым и двадцатым. В домах были телевизоры, электричество (век двадцатый), но общий уклад жизни — хутор, живность, огород, свекольное поле — остался полной копией того, что происходило на этом забытом богом островке и два, и более столетий назад. Выражение «идиотизм сельской жизни» Максим слыхал, конечно, и раньше, но что это такое, он смог понять, оценить только теперь.

Женщины на острове были вечными труженицами — коровницы в пятнадцати поколениях, грузные, дебелые (сливки и тяжелая физическая работа), — они вечно что-то стирали, пропалывали, копали, обратив к неяркому северному небу свои необъятные зады.

Выглядывая утром из окна, Самовольцев первым делом наблюдал такой национально-полосатый суверенный зад своей хозяйки, копавшейся возле коровника. И этот необъятных размеров зад стал для него символом его трехмесячного ожидания, наполненного страхом и невероятной, просто тошнотворной скукой.

Фортуна может повернуться к человеку лицом, а может и задницей, размышлял Самовольцев. Последнее время ему все чаще приходило на ум, что богиня удачи повернулась к нему отнюдь не своим сияющим ликом. И так уж получилось, что эта задница, застившая Максиму нынче перспективу, оказалась полосатой.

А как все хорошо начиналось! Фарцовщик со стажем класса так с пятого, — сколько таких пионеров, выклянчивавших у фирмачей «чуинг гам, чуинг гам», околачивалось в свое время возле «Националя», — Максим быстро и легко вписался в рыночные отношения. Это было время легких кредитов, льющихся рекой дармовых государственных денег… Какие-то чумовые директора заводов, начальники министерских главков, вовсю еще дотируемых государством, почуявшие запах зеленых, доверчиво, как телята, выдавали любые суммы, стоило лишь произнести магические слова: совместное японо-советское… британосоветское и т. п. предприятие. В итоге эти японо-отношения почти всем вышли боком. Но только не Максиму.

Он оказался крайне оборотист и удачлив. По всей видимости, название его фирмы «Ассоциация XXII века» активно действовало на мозговую подкорку его незадачливых партнеров, внушая на подсознательном уровне, что именно столько времени эта ассоциация и собирается существовать, никак не меньше. Это вообще было время наивно-архаического совкового доверия к словам, причем любым: печатным, непечатным, устным — читали и верили, слушали и верили.

Набрав побольше, Максим вроде бы правильно рассчитал время, когда следует сматываться… Но немножко припоздал, промахнулся… Жадность подвела. Между тем обучение бизнесу шло в России ускоренными темпами, и вчерашние доверчивые телята обложили его плотным кольцом.

Тот день ему не забыть никогда… Будет помнить, пока жив… Он возвращался из Лондона рейсом компании «Бритиш эруэйз», разумеется, в отличном настроении, как и полагается клиенту этой компании… Какое еще у них может быть настроение?!

Москва встретила его низкими облаками, дождливой мрачной погодой… Надежда поскорей увидеть Риту немного освещала этот довольно сумрачный день… Прямо из Шереметьева велел шоферу ехать в офис…

Конечно, его должно было бы насторожить, что в дверях офиса не было охранника.