— Я, собственно, ничего такого… — пробормотал он.

— Вы… идите… Идите! — вдруг нетерпеливо оборвала его Танечка. — А я… я еще должна задержаться…

Она повернулась и пошла обратно к могиле…

А Олаф, вздыхая, поплелся к стоянке машин.

Теперь Танечка стояла у могилы совсем одна. Все так же волновалось огромное зеленое поле, ветер выбивал из-под траурной шляпки пряди Танечкиных светлых волос… А мама смотрела на нее с портрета немного насмешливо, иронично. Это было самое типичное для нее выражение лица.

«Ну, разве я не предупреждала тебя насчет этого Додика?!» — словно хотела она сказать…

Любить — это значит помогать жить… Кто это сказал? Где она это прочитала? Неважно… Сейчас Танечке показалось, что это самое точное определение любви. Мама действительно любила ее… В отличие от других… Вот в чем дело.

И вдруг холодное, спокойное, очень ясное и очень сильное желание захлестнуло Танечку Самсонову… Желание расплатиться с тем, кто был виновен в маминой смерти…

И было это желание непреодолимым… Очень похожим на внезапную любовь… Но только это была не любовь, а ненависть.

— А вот этого я так не оставлю… Не стоило, нет, не стоило разлучать меня с мамой… — прошептала она.

Желание отомстить было столь сильным… сильнее любви к Додику, сильнее страха наказания.

И это ясное и простое желание «разобраться» совершило с Танечкой чудо… Как там в рекламе? Внеси ясность!

Когда Танечка, сев в машину, взглянула на себя в зеркало, она увидела иного человека… Не раскисшую до невменяемости из-за несчастной любви особу…

Нет! Из зеркала на нее глядела совершенно другая женщина… Взгляд у «другой женщины» был решительным и очень спокойным. И очень жестким…

Сначала Сухой решил этот адрес проверить… Бабы глупы, и дамочка, у которой жена Сухого убирала квартиру, могла и наболтать.

Однако все, что он узнал в результате ежедневных наблюдений и проверки, убеждало его в том, что адрес был стоящим… Парень, снимавший квартиру в дорогом элитном доме — две тысячи долларов в месяц, — и впрямь выглядел жирным барашком. Сам он приезжал домой на «BMW»; у рыжей толстой бабы, навещавшей его почти ежедневно, был настоящий «Порше», жрачку объект закупал в «Юникоре», расплачиваясь не картой, а наличными, причем доставал всегда пачку зеленых и отлистывал небрежно; за пеной для бритья заезжал не в соседнюю галантерею, а в «Шевиньон», трусы и костюмы покупал от Кензо, обедал в «Серебряном веке» или у «Максима»… А самое главное, барашек был из породы тех сладких, нежных юношей, которых только пальцем ткни в одно чувствительное место (пальцы у Сухого были больше похожи на железные клещи), и они тебе расскажут все, отдадут все и продадут всех, хоть родную маму.

Мальчик явно не был ни деловым, ни крутым. «Крыши» у него не наблюдалось, следовательно, за него никто не станет тягать Сухого на стрелку, и уж тем более любитель костюмов от Кензо не принадлежал к тому сорту разбогатевших работяг, которые за свои потом и кровью нажитые баксы будут махать монтировкой до тех пор, пока не укокошат и не отобьются. Самый, кстати сказать, хлопотный сорт людей: только подумав о том, что им предстоит расстаться с сотней баксов, они перестают бояться и смерти, и боли… Хоть на дыбу поднимай, помрут, но, где припрятано, не признаются… Прямо берсерки какие-то, бессмертные, понимаешь… Слава богу, мальчик был не из их числа, он был жирной и легкой добычей.

Подумав о том, что ему предстоит, Сухой, как всегда, почувствовал легкое и радостное возбуждение… И уж на этот раз он обязательно рассчитает все так, чтобы не найти квартиру пустой.