Давид показал пальцем на гудрон.

– Трудно?

– Не очень. Главное, грязно.

– А зачем рукавицы?

– Рак.

Абделазиз улыбнулся.

– Я не всегда настилаю гудрон. Я опалубщик.

– Опалубщик?

– Я налаживаю опалубку для бетона.

– Ты плотник?

– Она не из дерева, из металла.

– Опалубка из металла?

– Не всегда. Для шершавых частей – из дерева, для гладких – из металла.

Абделазиз опять весело засмеялся:

– Да ты ничего не знаешь!

Давид покачал головой. Это правда, он ничего не знал. Идеи. Идеи, воспринятые из книг. Но о вещах – ничего.

– Ты что изучать? – сказал Абделазиз.

– Социологию.

– Социологию? – с трудом повторил Абделазиз.

– Науку об обществе.

Живые глаза Абделазиза весело сверкнули.

– А потом? – спросил он добродушно. – Ты изучаешь общество, а изучив, переделаешь его?

– Надеюсь.

Абделазиз засмеялся. Давид жадно глядел на него, пораженный этой жизнерадостностью и энергией. Обычно глаза у алжирцев были грустные.

– А ты борешься? – спросил Давид. И поскольку Абделазиз непонимающе поднял брови, повторил: – Политическую борьбу ты ведешь?

– О, знаешь, – сказал Абделазиз, пожав плечами, – политическая борьба? В стране, которая тебе не родина? – И он продолжал: – И вообще для меня не это сейчас главное.

– А что же главное? – сказал Давид.

Он был так возмущен, что у него даже упал голос. Смуглое лицо Абделазиза затопил матовый темный румянец, и он убежденно сказал:

– Учиться и сдать экзамены. – И он добавил с внезапным жаром: – Я отдал бы десять лет жизни, чтобы сдать экзамены.

Наступило молчание, и Давид сказал все тем же упавшим голосом:

– Какие экзамены?

– На аттестат об окончании начальной школы, а потом на диплом о профессиональной подготовке, может, на токаря. – И поскольку Давид молчал, он добавил: – Получив разряд, я стал бы квалифицированным рабочим,

– А на черта? – сказал Давид.

Абделазиз улыбнулся его наивности.

– Ну как же, у квалифицированного рабочего выше заработок, его уважают, и работа интереснее.

Давид опустил глаза. Прошла секунда. Абделазиз нравился Давиду, но стремления у него были мелкобуржуазные. И, однако, разве его стремления не вытекали в значительной степени из его положения? Можно ли ставить ему в упрек, что он хочет выбраться из дерьма? И даже то, что он считает это «главным»? Давид поднял глаза, поглядел на Абделазиза, не зная, что еще сказать ему. Молчание затягивалось

– Куришь? – спросил он.

– Да.

– Погоди, – сказал Давид торопливо. – У меня есть курево.

– Да не стоит, – сказал Абделазиз вежливо.

Давид вытянул из пачки последнюю сигарету и просунул руку через окно.

– Мне не подойти, – сказал Абделазиз, – завязну. Бросай!

Давид отвел руку назад и бросил сигарету. В ту же секунду Абделазиз наклонился вперед, вытянув перед собой руки. Сигарета описала дугу, вертясь в воздухе, порыв ветра подхватил ее, и она упала в свежий гудрон. Абделазиз выпрямился, лицо у него было расстроенное.

– Обидно, – сказал он. – Пропала твоя сигарета.

Они помолчали. Они глядели на грязную сигарету, почерневшую, пропащую. Это была неудача. Они чувствовали, что их постигла неудача. Абделазиз топтался на месте, и Давид понял, что ему хочется уйти.

– Завтра тоже будешь работать здесь? – сказал Давид.