Опять Даниил Кириллович стал часто приезжать к нам в «Чумной форт», — «прятаться под сенью крепостных стен», шутил он. Как было намечено на астраханском совещании, одну из лабораторий форта спешно переоборудовали специально для научного исследования материалов, которые должны были поступать из заволжских степей.

Лаборатория была готова, но никаких материалов пока не прибывало. Осенью Клодницкий сообщил нам, что в двух селах, Рахинке и Заветном, опять началась эпидемия чумы. «Мы с доктором Демянским выезжаем туда, — писал он, — и лично проследим, чтобы все собранные материалы незамедлительно отправлялись к Вам в лабораторию».

— Ну, кажется, разгадка близка, — сказал Заболотный, потирая руки.

Да, разгадку эндемичности «черной смерти» в заволжских степях уже держали в своих руках исследователи. Но узнали мы об этом трагическим образом…

Когда через несколько дней Даниил Кириллович снова приехал ранним сереньким утром к нам в форт, я перепугался. Он сгорбился, был молчалив и печален, словно сразу постарел лет на десять. Ни обычных шуток, ни улыбки в глазах.

— Что с вами, Даниил Кириллович? Вы не заболели?

Вместо ответа он молча протянул мне конверт из плотной серой бумаги, а сам сел на скамейку и, сняв фуражку, смотрел, как ветер обрывает последние желтые листья с чахлых деревьев на крепостном дворике.

Письмо было из Астрахани, от Клодницкого. Я заглянул в конверт. В нем почему-то лежал зеленоватый телеграфный бланк. Ничего не понимая, я вынул его и прочел:

«Джаныбек, д-ру Клодницкому.

Я заразился от сусликов легочной чумой. Приезжайте, возьмите добытые культуры. Записи все в порядке. Остальное все расскажет лаборатория. Труп мой вскройте как случай экспериментального заражения человека от сусликов. Прощайте. Деминский».

Так вот в каком облике пришла к нам долгожданная весть!…

Дорогой, кровавой ценой дается победа. И скольким еще суждено вот так упасть на пути!..

— Как это произошло? — спросил я Заболотного.

— Не знаю. Клодницкий приложил только коротенькую записочку, я ее оставил дома… Продолжают исследования, вот и все.

Работать в этот день мы не могли. Я проводил Даниила Кирилловича до Кронштадта.

Сутулясь, тяжело опираясь на зонтик, Заболотный шел медленно, совсем по-стариковски шаркая подошвами. В пустынном скверике, заваленном опавшими листьями, он остановился возле гранитного обелиска со старинной медицинской эмблемой на верхушке: змея, обвившая чашу. Это был памятник умершему в прошлом году Василию Исаевичу Исаеву, с которым так часто и увлеченно спорили мы еще недавно за чашкой вечернего чая в сумрачных казематах «Чумного форта». На сером граните сияли новенькие, еще не успевшие потускнеть, золотые буквы: «Врачу, ученому, администратору, общественному деятелю».

— Редеют наши ряды, редеют… — тихо проговорил Заболотный. — Исаев так и не дожил… Нынче весной — Высокович, теперь — Деминский.

А я думал о том, что давно бы следовало медикам заменить эту никому не понятную и даже, пожалуй, пугающую эмблему. Вместо зловещей змеи гораздо больше подошла бы пылающая свеча, как предлагал кто-то из бактериологов, а под ней — лаконичная надпись: «Светя другим — сгораю…»

Мы обошли памятник. На другой грани обелиска сверкали только два слова — любимый завет Исаева: «Спешите трудиться…»

…Через неделю мы с Заболотным уже ехали в Астрахань. На вокзале нас встретил усталый, сумрачный Клодницкий.

— Как он умер? — прежде всего спросил Заболотный.

— Мне сообщили о его болезни седьмого октября, я тогда был на станции Джаныбек.