Снова встретились мы с Заболотный только в Петрограде, уже после Октябрьской революции.
Он принял ее сразу, не раздумывая, и мог бы сказать словами поэта: «Моя революция». Многие медики, особенно «столичные», поначалу саботировали, и в журнале «Общественный врач» был даже заведен специальный раздел «Врачи в стане большевиков» — из проклятий и грязных сплетен вперемежку.
А Даниил Кириллович с первых же дней революции стал служить ей, как говорится, не за страх, а за совесть.
В январе 1918 года он организовал в Институте экспериментальной медицины новый эпидемиологический отдел и сам возглавил его.
Весной 1918 года в истощенном, измученном Петрограде началась холера. Заболевало до семисот человек в день, и первое время не успевали убирать с улиц трупы. Заболотный сам, не ожидая, когда его позовут, пришел на заседание Петроградского Совета и сделал доклад о неотложных мерах, которые, по его мнению, следовало провести для борьбы с холерой.
Ох, какой страшный вой поднялся после этого выступления в некоторых «ученых» кругах!
Когда я зашел как-то в те дни к Даниилу Кирилловичу, он, не успел я раздеться, сунул мне в руки помятое письмо.
— Хочешь посмеяться?
«Профессору Д.К. Заболотному. 21 августа 1918 года», — было написано щеголеватым, писарским почерком.
Под впечатлением Вашего выступления в Совдепе я послал в редакцию газеты «Наш Век» письмо. К сожалению, редакция не решилась, по-видимому, его напечатать, а затем все буржуазные газеты были закрыты. Ввиду этого позволю себе лично обратиться к Вам с просьбой: не признаете ли Вы возможным дать необходимые разъяснения не только мне лично, но и другим, уважающим Вас лицам через посредство того или другого общественного собрания, перед которым Вы могли бы объяснить свое неожиданное выступление в Совдеце? Полагаю, что это необходимо в интересах поддержания авторитета той, действительно настоящей науки, одним из известных представителей которой Вы всегда были.
С почтением
адъюнкт-профессор, инженер…»
— А подпись-то нарочно неразборчиво вывел, закорючка какая-то, — насмешливо сказал Заболотный. — Попробуй ты разобрать, у тебя глаза помоложе.
— И охоты нет. Что же вы ему отвечать собираетесь?
— И не подумаю. «Наш век»… Кончился ваш век, господа хорошие! — бормотал Заболотный, все еще пытаясь разобрать подпись. — «Неожиданное выступление в Совдепе»… Да, может, я к нему всю жизнь готовился!
Выступление Заболотного в Петроградском Совете стало своего рода историческим: именно после него многие честные, преданные народу врачи и ученые активно взялись за работу.
Четырнадцать держав пытались задушить в огненном кольце фронтов молодую Советскую республику. Под Нарвой и Псковом — немцы. Правительство вынуждено переехать в Москву. Страну душит голод. В Тамбове восстали левые эсеры. В Мурманске — английский десант, американские войска заняли Архангельск.
В голодных селах и городах косят людей болезни. В Москве — тиф, в Астрахани — чума, в Саратове- черная оспа. По самым осторожным подсчетам, в 1918–1921 годах у нас в стране переболело не менее 25 миллионов человек! В газетах проскакивают статьи под зловещими заголовками вроде «Быть Петрограду пусту»:
«Быть Петрограду пусту» — таково крылатое слово, вновь, после двухвекового перерыва, пущенное в обращение одной Петроградской газетой несколько месяцев назад. Судя по переписи Петроградского населения 2 июня текущего 1918 года, пророчество это, по-видимому, сбывается…»
Выступая с докладом на VII Всероссийском съезде Советов, Ленин с потрясающей прямотой, ничего не утаивая, говорит о тех нечеловеческих испытаниях, которые переживает страна:
— И третий бич на нас еще надвигается — вошь, сыпной тиф, который косит наши войска. |