Опять заговорил высоким штилем, поморщился Боттандо.

— Художественная ценность, безусловно, но не Италии. Боюсь, это была подделка.

Томмазо фыркнул:

— Генерал, опять вы со своей навязчивой идеей! Я ведь уже говорил вам: это невозможно. Вы же знаете не хуже меня результаты экспертизы. Подлинность картины не вызывает сомнений. Все специалисты подтвердили авторство Рафаэля.

— Они могли ошибиться. В тридцатые годы все специалисты признали, что «Ужин в Эммаусе» написал Вермеер. И правда открылась, только когда Ван Меегерен, испугавшись наказания за сотрудничество с нацистами, признался, что это он написал картину.

— Фальшивого Вермеера легко определили, когда провели научную экспертизу, — возразил Томмазо. — А с сороковых годов методы исследования стали более совершенными.

— Способы подделки — тоже. Однако сейчас это не важно. Мне стали известны дополнительные обстоятельства, косвенно опровергающие мнение экспертов.

— Какие же это, ради Бога, обстоятельства?

Боттандо напомнил ему о письме леди Арабеллы, но директор перебил его:

— Это письмо как было неубедительным, так и осталось. Вы же не думаете, что на основании этого документа все академическое сообщество изменит свое решение?

— Разумеется, нет. Само по себе письмо ничего не доказывает, однако сегодня днем моя помощница обнаружила новый факт. Я звонил вам из Цюриха, но секретарь наотрез отказался соединить меня с вами.

И Боттандо рассказал директору о набросках Морнэ.

Томмазо впал в прострацию. Он подошел к полке, заставленной книгами в кожаных переплетах, сдвинул ее в сторону и достал бутылку. Наполнив золотистой жидкостью два бокала, он передал один из них Боттандо, сильно расплескав. Свободной рукой Томмазо вытер лицо, вся его напыщенность испарилась.

— Если я правильно понял, ваше доказательство опирается на визовый штамп в паспорте? Но кто-нибудь мог поместить рисунки в сейф после того, как изображение картины было напечатано во всех газетах и журналах!

Боттандо кивнул:

— Да. Я же сказал, что это косвенное доказательство. Но мы имеем уже два факта, которые свидетельствуют об одном и том же.

— Я не могу в это поверить, — произнес наконец директор. — И если это правда, то зачем кому-то понадобилось уничтожать картину? Я хочу сказать: ведь ясно, почему это было сделано?

Боттандо вопросительно смотрел на него.

— Это был выпад против меня. Только сегодня я объявил о своем уходе и назначил преемником Ферраро. Кто-то решил отомстить мне таким варварским способом, чтобы выставить меня дураком. Но это имеет смысл только в том случае, если картина настоящая. Я знаю, меня здесь все не любят.

Томмазо умолк. Боттандо подумал, уж не ждет ли он от него уверений в обратном, но решил, что даже Томмазо не может быть до такой степени тщеславен, и промолчал.

— Я постоянно натыкался на глухую стену непонимания, любое мое предложение воспринималось в штыки. Ферраро — единственный, кто оказывал мне какую-то поддержку. Он — единственный, кто живет в современном мире, а не где-то в середине двадцатых годов.

— И потому вы предпочли его Спелло?

— Да. Мне нравится Спелло, Ферраро я недолюбливаю. Но когда на кон поставлено будущее музея, не может быть и речи о личных предпочтениях. — И снова в его неожиданно страстной речи промелькнула тень былой напыщенности. — Спелло — хороший работник, но директор должен быть борцом, уметь выбивать деньги из министерства и из спонсоров. Я решил, что на это способен только Ферраро. У него непростой характер, но выбора у меня нет.