Мало ли какая сволочь доложит матушке Государыне Елизавете Петровне, что «брауншвейгцы» кичатся своим недолгим пребыванием на российском престоле? Но то ли эта мысль пока никому в голову не пришла, то ли Елизавета к этим шалостям была снисходительна…
В самой большой комнате висели портреты Анны Леопольдовны и младенца Иоанна, писанный еще в короткую бытность его императором, о чем и говорилось в надписи по низу холста. В детстве у императора было курносое приятное лицо, на лоб спускались густые соломенные волосы.
На более позднем портрете была изображена правительница Анна Леопольдовна с императором Иоанном VI Антоновичем. В правой руке у него скипетр, за спиной же виднеется императорская корона, словно бы временно снятая с золотистой головы императора и ожидавшая своего часа.
А вот и загадка. Странная картина висела в большой спальне Иоанна. На ней он был изображен в младенчестве: лежит в люльке, глядя на окружающих его муз и богинь, воплощающих таланты наследника. Фемида же, слева от колыбели, лукаво подглядывает из-под сползшей повязки, словно взвешивая на весах шансы младенца Иоанна на долгое и спокойное правление.
Самое же неожиданное было то, что между гербами Брауншвейгской династии, прямо над двуглавым орлом российского самодержавия был изображен большой глаз, смотрящий на Иоанна. Глаз был голубой, а зрачок ярко красный, вызывавший сравнение с яхонтом.
Пять лучей, идущих из глаза, достигали тела Иоанна.
Глаз был помещен в треугольник, а тот – в пентаграмму.
Самой же крамольной Иоанн считал гравюру, помещенную в багетную раму.
На ней был изображен он, Иоанн, в профиль, в греческой тунике, густые соломенные волосы сдерживала простая повязка. У портрета, с точки зрения Иоанна, было одно достоинство: надпись мелким рукописным шрифтом помещена так, что текст почти закрыт нижней планкой рамы. Надпись же была: «Иоанн VI, Императоръ и Самодержецъ Всероссiйский».
Если бы о наличии столь далекой от хода исторических событий претензии стало известно Елизавете Петровне, жди гнева и неприятностей. Но портрет висел в проходной комнате между гостиной и «кабинетом» Иоанна, в глаза никому не бросался, любителей искусств при дворе низложенного императора не находилось… Интриганов и доносчиков было в избытке – а вот надо же… Может, и доносили, да посмеялась лишь дочь Петра, уже сполна и навсегда добившаяся того, о чем мечтала.
Каково же было удивление Иоанна, когда английский путешественник, чей корабль потерпел крушение на подходе к Архангельску, привез к нему в Холмогоры пять монет с изображением его, Иоанна, лика.
Изображение на монетах и даже надпись точно соответствовали изображению и надписи на гравюре, висевшей в проходной комнате.
Иоанн испугался. Лорд, однако ж, его успокоил:
– Монеты чеканены в те месяцы, когда вы (слово «Государь» он избегал, как и словосочетание «ваше величество») были императором. Стало быть, все верно.
– Но, сударь, извольте обратить внимание: я был императором, увы, короткое время в младенчестве. На портрете же и на монете изображен человек никак не меньше двадцати лет… В чем сей парадокс?
– В том, благослови вас Господь на долгую жизнь и благие дела, что пути Господни неисповедимы, – туманно отвечал английский вельможа.
Появление монеты совпало еще с одним событием в монотонной жизни сидельца.
Настоятель холмогорской церкви Успения Пресвятой Богородицы отец Мисаил выписал знатного мастера иконных и парсунных дел из Тобольска с целью писания большой иконы для алтаря храма.
Был ли это Иван Никитин, которого освободила из сибирской ссылки матушка Анна Леопольдовна, Иоанн так и не узнал. Три недели, что автор знаменитого алтаря в Тобольске писал образ, Иоанн пролежал в лихорадке, а когда выздоровел и пришел в храм, был поражен сходством Богоматери с Анной Леопольдовной, а младенца Иисуса – с собой в детстве. |