Днем он решил порасспросить об этой собственности Лео Грея, справедливо считая, что тот достаточно прост, чтобы не заподозрить истинной причины проявленного им интереса. Собственно говоря, и расспрашивать-то незачем. Ян знал Сезак. Много лет назад, во время поездки в Турин, он проезжал мимо и был очарован местоположением и всей атмосферой великолепия этого начавшего разрушаться замка. Даже в те времена, опьяненный юношеской свободой, не имея намерений где-либо прочно осесть, он подумал, что подходящий человек при наличии подходящей суммы может превратить это имение в восхитительное место, способное у многих вызывать зависть.

И, конечно, позже у него появились другие, более веские причины домогаться такого замка, причины, не существовавшие в то время, когда ему было четырнадцать и тучи еще не омрачали его горизонта. Да, это правда, он хотел владеть Сезаком, даже нуждался в нем по причинам, которые не собирался открывать ни Арабелле Грей, ни ее прелестной, но глуповатой и ничего не подозревающей племяннице.

– Твой отец, естественно, проявляет осторожность, – сказал Ян, и от его хриплого голоса зрачки у Таунсенд расширились, как он и предполагал. – Ты младшая из его детей, его единственная дочь. И он, разумеется, желает тебе счастья. Надеюсь, ты сумеешь убедить его в том, что мысль о браке со мной тебе не совсем противна?

Она ощущала на своем лице его теплое дыхание, а когда он «провел рукой по ее шелковистым волосам с завитками на висках, дрожь восторга пронзила ее.

– Так я прав, ты поговоришь с ним?

– Д-да... – выдохнула она. Ян обхватил ладонями ее лицо, запрокинул его и, нагнувшись, поцеловал, призвав на помощь все свое искусство – а оно было велико – чтобы убедить ее, как глупо было бы с ее стороны передумать.

А у Таунсенд уже и мысли об этом не было. Как только губы Яна начали творить над ней свое волшебство, она почувствовала, что гнев и отчаяние, владевшие ею прежде, исчезают под воздействием других, более мощных эмоций. В ней росло желание, томление, упоительное ощущение надежности этих рук, обнимающих ее, и все это смешивалось с просыпающейся в сердце любовью и доверием к нему.

Расцветая, эти чувства поднимали ее ввысь, у нее вырастали крылья и уносили куда-то. Будущее раскрывало ей свои объятия и манило ее, и она уже не принадлежала себе.

6

– Ныне выйдешь замуж за него, ведь нет? Ради Бога, скажи мне правду, и я не поверю гнусным слухам, пока не услышу этого из твоих уст!

Перси Симпсон стоял в дверях гардеробной комнаты Таунсенд, надув губы, точно капризный ребенок, и смотрел на нее горящим, осуждающим взором. Круглая его физиономия была красной, он одевался явно в дикой спешке, чтобы поскорее прискакать из Норвича – чулки на ногах были разные, а плохо завязанный широкий галстук грозил вот-вот задушить его.

Горничная, которая заплетала Таунсенд косы, раскрыла рот от изумления и выронила длинные пряди из рук. Она одевала Таунсенд к легкому ужину, который в этот вечер давала герцогиня Букингемпширская в честь восемнадцатилетия Таунсенд.

– Перси! – Таунсенд повернулась на стуле, слишком удивленная, чтобы рассердиться. – Что ты здесь делаешь?

– Господи, я приехал узнать правду. По-видимому, я в этом графстве узнаю эту новость последним. – Входя в комнату, он от волнения споткнулся о завернувшийся уголок ковра. – Маме даже в голову не пришло самой рассказать мне. Это Элинор делала какие-то дурацкие намеки, и мне пришлось пригрозить ей... что я запру ее в подвал, если не объяснит, что же она имеет в виду.

– Оставь нас, – сказала Таунсенд горничной и плотно сжала губы, увидев выражение ее лица. И вправду, было бы несправедливо смеяться над ним, хотя бедный Перси имел особое свойство возбуждать в людях именно это желание, если не своей внешностью, то глупыми словесами.