Видимо, не без моего участия начиналась большая игра за будущее земель, освобожденных русским оружием. Вызов мне поступил от канцлера Российской империи Александра Андреевича Безбородко. Не сказать, что это был официальный вызов в Петербург. Пришло письмо, в котором была лишь пара строк, но зато наполненных таким смыслом, что историкам будущего, а я сохраню записку, будет чем повеселить студентов. Канцлер писал: «Прекращай дурить в Милане, не вздумай соглашаться быть герцогом. Заварил Кашу, приезжай в Петербург, будем ее расхлебывать».

Вот я и ехал. Очень медленно до границы с Российской империей, а когда минули бывшие польские земли, что нынче под Австрией, я рванул вперед. Раздав приказы и указания, переговорив с военторговцами, которые также пристроились к нашему каравану, сев с относительным комфортом в карету, запряженную аж шестью лошадьми, устремился в Надеждово.

В Новороссии еще плохо работала ямская служба, но шестерка резвых коней несла меня домой быстро, а останавливались мы на отдых в степи, не такой уж и теплой, следует сказать, ветряной.

— Родная, меня герцогинями соблазняли, не поддался, — пытался я отшутиться, когда встретил Катеньку западнее Белокуракино.

Сложно понять, как распространяются слухи без интернета, телефона или даже оптического телеграфа, хотя последний уже должны были между Белокуракино и Надеждово наладить, но Катя узнала о моем приближении и сорвалась в поездку навстречу. А ведь могли бы и потеряться. Дорог здесь немало, точнее, наезженных колей, разминуться — плевое дело.

Катя стояла и смотрела на меня и ее темные глазки наливались влагой. Я улыбался и, скорее всего, улыбка моя была сродни той, которую можно было назвать той, «счастливой идиотской». Меня ждали. И как же, черт побери, приятно, когда тебя ждут.

— Я буду чаще уходить на войну, чтобы чувствовать то, что чувствую сейчас, — сказал я, запинаясь от переизбытка эмоций.

Тоненькая женская ручка влепила такую пощечину, что я бы предпочел отхватить в каком поединке от мужика, меньше болезненных ощущений. Даже опешил. За что? Что сказал о войне?

— Прости, прости! — Катя рванула ко мне и стала жадно покрывать то место, которое только что удалила и, которое сейчас, наверняка, покрывалось краснотой. — Не нужно на войну, оставайся рядом. Люблю, люблю!

Когда любящая мать целует и дует своему любимому ребенку на ранку, эти действия помогают лучше любого лекарства, вдруг, все заживает. Такой же эффект произошел и со мной, когда левая щека еще десять секунд горела, а сейчас это была самая счастливая часть моего тела. Другим частям организма стало несколько обидно, потому началась та реакция, которую и следовало ожидать.

— Люблю тебя, — сказал я, взял на руки Катеньку и понес ее в карету.

— Дурачок, ну, не здесь же, — сказала моя любимая женщина и крепче обняла за шею, чтобы я не передумал нести ее в карету.

Через некоторое непродолжительное время меня посетила мысль, что нужно внутренний дизайн кареты несколько изменить. Но неудобно же предаваться любви! Такие себе секс-кареты…

— А я думала ехать в Петербург. Через две недели презентация нашей книги, пока на французском языке, но есть малый тираж и на русском, — сообщала Катя, натягивая платье, к слову, чуть порванное.

Страсть, которая нас поглотила, не предполагала бережливого отношения к одежде. Ничего, я же был в Милане, пусть он еще не такой торговый хаб для любителей шмоток, но найти очень достойные и модные платья мне удалось. Впрочем, не я этим занимался, а нашел девушку, ну очень похожую комплекцией на Катю, вот на нее и примеряли и шили.