Во-первых, в случае разногласий решающее слово оставалось за администрацией, а не за дворянскими собраниями и выборными дворянскими предводителями. Во-вторых, не был создан центральный общероссийский дворянский парламент — т. е. и Екатерина последовала решению, за которое Струве упрекал Анну Иоанновну и за которое в неменьшей степени можно упрекнуть Елизавету Петровну. Верховная власть целиком оставалась в царских руках, что совсем нетрудно понять после неудачного эксперимента 1767 года.
Характерно, что А.С.Пушкин расценил эту традицию диаметрально противоположно по сравнению со Струве: «Аристокрация после его [Петра I] неоднократно замышляла ограничить самодержавие; к счастию, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма /…/. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. [— включая П.М.Голицына, упомянутого Струве, ] совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили б число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных», — это написано молодым Пушкиным еще в 1822 году; позже он, увы, покинул ряды противников крепостного права.
Екатерина впредь на крепостное право не замахивалась и даже шла крепостникам навстречу, распространив его в 1783 году и на Украину — вот когда, наверное, украинские мужики пожалели, что вовремя не поддержали Пугачева!.. На протяжении всего ее царствования и при последующем правлении Павла I дворян продолжали награждать, отдавая им в собственность селения до того свободных хлебопашцев.
Последнее десятилетие правления Екатерины характерно всеобщим политическим застоем и ее собственной болезненной нетерпимостью к малейшей критике.
Итак, как и в США в это же время, в России установился рабовладельческий режим, до сих пор, однако, стыдливо именуемый крепостническим.
Аморальность подобных режимов вне обсуждения. Если допустить существование кары Божией (к чему автор этих строк относится вполне серьезно), то США до сих пор расплачиваются за корыстолюбие былых плантаторов вполне современными межрасовыми конфликтами. Для России же последствия крепостного права оказались, как мы покажем, еще более пагубными.
Как и в США, где имелись юридически свободные чернокожие, в России имелись селяне, свободные от помещиков, но подчиненные чиновничьему управлению — государственные крестьяне. К концу третьей четверти ХVIII века их оставалось менее половины сельского населения.
В отличие от США, в России в рабстве оказались люди своей же расы, — не сочтите это замечание оправданием допустимости рабства в отношении иных рас! Как и в США, рабами стали единоверцы рабовладельцев, и, как в США, церковь не оказывала этому сопротивления.
Да и о какой возможности сопротивления могла идти речь в России, если Петр рассматривал священников как государственных служащих, а во главе Синода поставил кавалерийского капитана?! Екатерина II, секуляризировав в 1764 году монастырские земли, полностью покончила с былой материальной независимостью православной церкви от государства.
Режим узаконил правовое неравенство помещиков и крестьян. С середины ХVIII века пропасть между ними углублялась все сильнее. Правовое неравенство усиливалось и различием культуры.
Дворянство культурно прогрессировало — от невежд типа фонвизинского Недоросля до интеллигенции XIX века, лучшие представители которой заслуженно вызывали восхищение европейских интеллектуалов. Заметим, справедливости ради, что такого уровня, как у современников Пушкина и декабристов, уже не удавалось в столь значительном числе достичь последующим поколениям дворян, постоянно разбавляемых полуобразованными выходцами из менее культурных слоев. |