– Так сильно любите, что хотите убить? – нахмурился Гумбольдт. – Это слишком сложно для моего понимания.

– Видите? Я так и знал, что вы не поймете. Да, я именно так люблю империю и императора, что не могу сложа руки смотреть, как наша гордая нация все ближе приближается к пропасти. Во внешней политике ее притесняют Россия и Франция, во внутренней политике доставляют хлопоты социалисты. Страна слабеет на глазах. Ей нужна сильная рука. Правительство, которое может принимать неприятные и болезненные решения. Вильгельм слишком мягок. Он друг людей, ему нравится, чтобы им восхищались, чтобы его любили. Но как руководитель он малого стоит. Нужна сила, которая крепко зажмет в руке поводья. – Он понизил голос до шепота: – Заигрывание с Британской Империей – это оскорбление для каждого настоящего патриота. Я понимаю, что хочется произвести впечатление, – все-таки королева Виктория – его бабушка, – но ведь пора идти собственной дорогой. При Бисмарке это стало возможным, но с тех пор, как Вильгельм его уволил, корабль несется по мировому океану совсем без управления.

– И вы решили, что убийство?..

Фалькенштейн обернулся, лицо у него налилось кровью.

– Убийство? Что вы знаете? Вы… Это было не убийством, а актом милосердия и проявления национальной совести. Но таким изнеженным демократам, как вы, этого никогда не понять. Императора лишила бы жизни рука друга, да еще и в момент радости. Яркий солнечный свет, ликующие люди – такой уход пришелся бы ему по вкусу.

– Вы настоящий друг.

– Мы, националисты, единственные, кто может поднять страну из грязи, – закричал Фалькенштейн, теряя терпение. – Как вы не понимаете? Позвольте мне пойти и сделать свою работу. Неужели в вас нет и искры патриотизма?

Гумбольдт приставил шпагу к груди генерала. Он заговорил, и голос его был твердым, как алмаз:

– Не будьте так самоуверенны, Фалькенштейн. Кто знает, к чему приведет ваш так называемый патриотизм? Люди вашего пошиба извращают и перекручивают реальность до тех пор, пока не искалечат страну. Останутся пепел и руины, своими силами она не поднимется. Будет война, баррикады на улицах, военные машины и корабли. Могу заверить, что все, что попадет в ваши руки, рассыплется в пыль. Вы – закат человечества, Фалькенштейн. Вы и ваши приверженцы.

– Почему пепел и руины? Разве вы ясновидящий? – Оскар впервые заметил в глазах генерала огонек.

Гумбольдт опустил шпагу, но в ножны ее не убрал. Нет, Фалькенштейну нельзя объяснять, в какую пропасть они с соратниками толкают страну, ведь тогда волей-неволей придется рассказать и о путешествиях во времени.

– Совершенно верно, господин генерал. Пожалуй, я ясновидец. – Он приложил руку к теплой стене здания из желтого песчаника. – Будете отрицать, что вам знакомо это здание? Да? Хорошо, тогда позвольте нам найти потайную дверь, и мы посмотрим, не сможем ли мы заставить ваших друзей изменить свои взгляды.

42

Если дверь и была, то ее хорошо замаскировали. Фалькенштейн провел их через узкий проход в задний двор, засаженный каштанами. Сзади здание было уже не таким красивым, но достаточно величественным, чтобы у Оскара по спине побежали мурашки. Неужели это место встреч самой тайной и самой могущественной ложи Германии? Песчаник здесь заменили на кирпич, ни колонн, ни эркеров не было, стены были увиты диким виноградом, что придавало зданию еще большую таинственность. Но и здесь двери не было.

Пока Гумбольдт и Фалькенштейн стояли в стороне, Оскар с Шарлоттой исследовали стену, но ничего не обнаружили.