– «Кротовые норы»? – удивилась девица. – Это что?

– Сквозные отверстия в пространственно-временном континууме, – терпеливо пояснил Захаров.

– А, ясно, – фыркнула его собеседница. – Так бы сразу и сказал.

М-да, характер у нее не сахар, сразу чувствуется. Хотя на внешность может быть вполне ничего. Грязь с лица отмыть, причесать, глядишь, даже симпатичной окажется – по людским меркам. Хотя мне уже, наверно, положено присматриваться к самкам теперь уже своего вида, а не на человеческих особей заглядываться.

– Ктулху, чтобы пробивать «норы», нужно выходить в режим невидимости. А я понятия не имею, как это делается, – сказал я.

Захаров прищурился.

– Да вы, батенька, как я погляжу, из свежеинициированных.

– Вы догадливы, – кивнул я, ощущая, как во мне стремительно накапливается раздражение – обычная моя реакция при общении с вредным старикашкой.

– Насколько я знаю, хомо моллюскус инициируют режим невидимости, максимально сильно растопыривая лицевые щупальца и усиленно представляя, что они стали прозрачными, – сказал Захаров. – У них в районе ушных отверстий расположены особые железы, которые при растягивании быстро и мощно вбрасывают в кровь особый гормон, запускающий процесс обесцвечивания тканей организма. Ну и психологическая накачка, конечно, помогает.

Я времени терять не стал. Буркнул:

– Благодарю. Надеюсь, справлюсь, – и, раскрыв пасть максимально широко, представил, что я хочу щуплами зафиксировать профессору голову, прокусить шею и выпить старого мерзавца до состояния мумии.

По ходу, желание это было настолько искренним, что Захаров невольно отшатнулся – видимо, что-то в моих глазах прочитал. Но боялся он зря. Я лишь себя накручивал, вспомнив, что все ктулху, которых я встречал в Зоне, и правда перед тем, как выпасть в режим невидимости, щупла растопыривали так, что того и гляди сейчас морда разорвется на части. Ну и стеклянным себя представил, само собой.

В общем, постарался от души – и это было больно, как если б я себе, будучи человеком, решил разорвать рот несколькими крупными рыболовными крючками, аж в глазах слегка помутнело. А когда эта секундная муть прошла, я понял, что прекрасно вижу мраморную плитку пола через собственные лапы. И пулемет трофейный забавно смотрелся – он словно висел в воздухе рядом с небольшим продолговатым темным пятном, похожим на вытянутую галактику.

Понятно. В моей лапе продолжала покоиться «Бритва», находящаяся, как обычно, в некоем агрегатном состоянии, из которого она легко трансформировалась в боевой нож, когда выходила из моей ладони.

Я отметил, что Захаров мазнул взглядом по этому пятну, но по поводу него ничего не сказал, а произнес следующее:

– Ну, кажется, с невидимостью у вас все получилось. А насчет «кротовых нор» – это уж вы сами как-нибудь.

Кстати, невидимость моя была осязаемой. Это было странное и неприятное ощущение, словно я надел на себя некий плотно облегающий плащ, при этом намазанный каким-то маслом изнутри, и мне постоянно приходилось предпринимать серьезное волевое усилие, чтобы он не соскользнул с меня. Опыта в таких делах у меня было немного, и я понимал, что еще от силы полминуты, и моя невидимость сползет с меня, словно шкура с линяющей ящерицы. Да и вообще следовало поторопиться – либо охранник придет в себя и заорет, либо, по закону подлости, кому-то из спящих этажом ниже приспичит проснуться и прогуляться по бункеру.

Потому я, не особо раздумывая, просто рубанул ладонью по воздуху так, словно в ней была зажата «Бритва», при этом мысленно представив, как пространство расходится в стороны от моего удара, словно края глубокой раны. И точку выхода из «кротовой норы» нарисовал в своем воображении хорошо, в деталях, ибо бывал в тех местах неоднократно.