В общем, так мы и двинули. Впереди шагах в пятидесяти Ион с АК на изготовку, позади мы – Шерстяной за рулем «Выстрела», я у «Корда» и Колян брюхом на броне, паучьи ноги в стороны, автомат вторым манипулятором поддерживает за цевье. Выглядим угрожающе, но в целом все хреново. Если в городе шарятся разумные твари, знающие, что такое порох и взрывчатка, – хана нам. Пара-тройка бутылок с горючкой, брошенных из окон или с крыш домов, – и нету нашего броневика, который в уличных боях скорее обуза, чем поддержка. Без поддержки пехоты бронетехника в городе беспомощна, а из пехотинцев у нас только один стаббер…

Но делать было нечего. Я не Данила, чтоб таскать с собой «Корд» и при этом прицельно палить из него с рук. Бросать броневик жалко, тем более что в нем патронов с припасами вагон и маленькая тележка. Поэтому оставалось только одно – рисковать. Что мы и делали, ощетинившись стволами и медленно приближаясь к строениям.

При нашем приближении мелькание быстрых теней между домами прекратилось.

– Затаилися, – пробормотал Колян, нервно перебирая лапами.

– Спасибо, кэп, – бросил я, не отрываясь от пулемета.

То, что неведомые жители сохранившегося района «затаилися», с одной стороны, даже и хорошо. И дальше сидели бы они по своим норам… то есть квартирам, поджав хвосты или что у них там выросло за двести лет мутаций-эволюций. Я всегда за мир-дружбу-жвачку, когда ни я ни в кого не стреляю, ни меня никто не пытается сожрать. Так оно всем спокойнее. Жаль, что не всегда оно так получается.

Вот и на этот раз не получилось…

Они выскочили все разом. Из подъездов домов, из-за мутировавших деревьев, из насквозь проржавевших, но еще целых трамваев, навсегда замерших на изъеденных коррозией рельсах. Словом, отовсюду. Племя, шайка, орда – черт его знает, как назвать эту массу рук, ног, голов. Причем среди этой массы не было даже двух одинаковых харь. Все страшные, уродливые, искореженные невообразимыми мутациями. У одного две ноги и три руки, причем третья, самая здоровенная и длинная, из груди торчит. У другого ноги срослись в одну, и он на ней скачет, помогая себе мощным хвостом. А у третьего всего в избытке – шесть конечностей, как у руконога, а на спине аж четыре головы, разбросанные хаотично, будто нарывы. Но все с глазами и весьма зубастыми пастями. Короче, паноптикум уродов. Как такое вообще выжило – непонятно. Но выжило и, судя по харям, жрать хочет больше, чем жить.

В нас со всех сторон полетели камни, ржавые железяки, заостренные палки – словом, всякая дрянь, которая если попадет, то будет как минимум больно. Я видел, как идущий впереди стаббер успел уклониться от летящей в него коряги, но тут же осколок кирпича ударил ему по ноге.

– Ион, назад! – заорал я, дав очередь поверх его головы и одновременно преодолевая смешанное чувство жалости и гадливости.

Предки этих несчастных когда-то были людьми, жили в пятиэтажках советской постройки, работали на ТЭЦ, растили детей… Но потом случилась война, и дети их детей превратились в вормов, мутантов, сохранивших лишь отдаленное сходство с людьми. Злых, агрессивных, страшных с виду… Так почему же мне порой приходится делать над собой усилие, когда я выдавливаю слабину спускового крючка? Словно я убиваю не уродов, стремящихся отнять мою жизнь, а существ, виноватых лишь в том, что их гены изуродовали жуткие последствия ядерного шквала, когда-то прокатившегося по планете? Не я нажимал пресловутую красную кнопку, видит бог, не я. Но почему сейчас именно я ощущаю ответственность за то, что эти мутанты стали такими? Я, человек из другого мира, вынужденный убивать для того, чтобы самому остаться в живых…

Возможно, для всех, кто знает меня, я хладнокровная машина для убийства.