– Не уходи, красавица!

Голос дружинника был громким, чистым. Не зря он в десятниках ходил. Таким, наверно, мог быть голос Царь-пушки, вздумай она заговорить. Не захочешь – остановишься.

Девушка невольно обернулась.

– Поминальная песня была чудо как хороша, – продолжал Степан, для солидности поднявшись с лавки и степенно оправляя рукой усы. – Души погибших будут довольны. Уважь теперь живых, спой былину какую-нибудь, коли не спешишь сильно.

Девушка явно колебалась.

– Не откажи, сделай милость, – добавил Степан голосом, в котором мед искусно смешался со сталью, да так, что стали и незаметно – словно меч в бочке сладости утопили. Хоть и не видать его, а он есть. Как такому противиться?

Кивнула красавица и вновь уселась на стул. Провела рукой по струнам, словно погладила. Инструмент промурлыкал что-то невнятное, словно домашняя кысь. Данила наморщил лоб. Как же называлась в старину такая округлая балалайка? Гитарна, что ли? На картинке древней видал такое – сидят мужики у костра, автоматы на коленях держат, а у одного такая вот гитарна в руках. А вокруг деревья мертвые, развалины, скелет мута какого-то неподалеку валяется. Видать, уже после Последней войны ту картинку рисовали…

Девушка тем временем перестала гладить инструмент и внезапно ударила по струнам, прервав Даниловы мысли…

В годы славные, стародавние, В стольном городе, во Москве, Жил лихой купец, добрый молодец, Без тяжелых дум в голове.

      Жил он без забот, жил он без хлопот, Знать не знал про грусть да печаль, Но вот безделица – красну девицу Раз он в пятницу повстречал.

      Сердце дернулось и упало вниз, Кровь к лицу горячей волной, А она прошла, взглядом обдала, Как речной студеной водой…

Внезапно Даниле почудилось, что он уже слышал однажды этот голос. Причем не здесь, не в Кремле, где родился и вырос, а где-то очень, очень далеко… Там тоже была пожухлая трава под ногами, деревья, свернутые мутациями в причудливые и жуткие спирали, чудовища, притаившиеся в темноте, жаждущие теплой человеческой крови. Но там на нем не было доспехов, лишь кожаная куртка со вшитыми в нее ненадежными защитными пластинами. И потертый автомат вместо меча. И странного вида коробочка в руке, из которой лилась песня, заполняя собой весь мир – от отравленной земли до тяжелого, свинцового неба: «Каждая птица ищет чистое небо… Каждое небо ждет свои крылья…»

Все это промелькнуло перед глазами Данилы – и пропало, словно мимолетный сон. Причем чужой, заплутавший в мироздании и случайно приснившийся не тому, кому предназначался. Привычная реальность вновь плеснула в глаза Данилы, словно ковш холодной воды спросонья. И здесь, в этой реальности, девушка с очень похожим (а может, все-таки с тем же самым?) голосом пела совсем другое:

И запил купец, добрый молодец, Но вино не впрок, как вода, Не забыть на раз взгляд зеленых глаз, Вот такая, братцы, беда.

      Но столетний дед парню дал совет: – Что кручинишься? Не пойму. Ведь ей любовь твоя беззаветная, Безоглядная ни к чему.

      Испокон веков от таких оков Знает средство русский народ – Коль любовь-змея сердце выела, Делай заговор-приворот.

      Ну а чары те в этой грамоте, Переписанной от руки. Пусть помечется красна девица, Пусть помается от тоски.

      Так промолвил дед и исчез, и нет И следа его на траве. Только грамота, только встреча та Да слова его в голове.