Дядя Петя затянулся, и глаза его хитро сверкнули.

— А переиграть не хочешь?

— Чего переиграть?

— Ну, жизнь. Ты смотри, подумай. Я, может, впервые такое предложение делаю. Вот скажи честно: был у тебя в жизни такой момент, когда поступил бы иначе — и всё бы по-другому пошло? А? Ну?

Я задумался. И честно сам себе признался: не-а, не было. Жил, как мог. Старался. Ну, из универа меня выпнули, да. Мог бы лучше учиться. Но попасть сейчас обратно в пыльную аудиторию и вгрызться в гранит науки… Да е**сь оно конём, мы лучше с дядей Петей покурим.

Глядя на моё лицо, дядя Петя мрачнел. Мне сделалось его жалко, я решил подыграть:

— А в когда вернуть можешь?

— Да как закажешь.

— А если в школу? Класс в восьмой? Слабо?

— Как два пальца обоссать, Сёма.

— А это… А если я накосячу? Ну, сделаю там чего-нибудь. Путина второй раз президентом не выберут, вселенная к хренам треснет…

— Ты за Путина не боись, — успокоил меня дядя Петя. — И я тебя во времени назад не верну. Там, у себя, ты подох — и кончено. Отплачут — забудут. Но миров-то неисчислимое множество — слыхал? Статистически есть такой, который почти идентичен твоему, но там тебе сейчас только тринадцать лет. Или четырнадцать? Сколько надо, в общем. Я душу того недоделка заберу, а тебя — в него.

— Пацана-то за что? — возмутился я.

— Так это ж ты, Сёма. Только маленький. Он вырастет — и с балкона ё***тся. Чё его жалеть? Один хрен, жизнь такая впереди, что даже вспомнить нечего будет. Душу я заберу, по отчётности всё сойдётся. А ты живи. Так, чтоб с балкона не прыгнуть. А потом, как помрёшь, мы с тобой встретимся и перетрём ещё разок.

— Так ты не только по суициду? Ты всех встречаешь?

— А чего дробить-то? — усмехнулся дядя Петя и, как я, бросил окурок в бассейн, где он тут же исчез. — Ну? Согласен?

И я протянул ему руку.

Вот хрен его знает, почему. Может, заподозрил, что я ему статистику порчу своей кислой рожей. Может, просто смеху ради. Жить-то мне вообще не хотелось. А может, просто вспомнил детство. Не что-то конкретное, а какое-то чувство, что ли. Ту невинность, ту веру, ту… Ту любовь. Тех двух подростков на остановке. Как они целовались… Как будто одни в целом мире, нет ни времени, ни пространства.

Я вспомнил вдруг — или даже не вспомнил, а почувствовал, — как стоял вот так близко и смотрел в глаза Кате, однокласснице. И что-то в сердце заныло, затрепетало. Может, это и есть тот самый момент, а? Вернее, был.

— Стопудово, он и есть, — проворчал дядя Петя. — Давай, до скорого, поживи там как следует!

— Стой, погоди, дядь Петя-а-а-а…

* * *

— А… — сказал я, и Катя удивлённо захлопала на меня глазами.

— Ты чего? — спросила она, готовая не то рассмеяться, не то рассердиться.

Я-тогдашний, кажется, стушевался бы и уполз в угол. Я-теперешний сказал:

— Ахренеть.

1

Первое, что меня поразило — ощущения в теле. Их как будто не было! Ничего не болело, спина — как будто и нет её, вообще не чувствую. Лёгкие дышат легко и свободно. Мистика, да и только. Но нет, не мистика — молодость. Только вот в низу живота какое-то странное ощущение. Чего это у меня там? В туалет, что ли, сбегать надо? А вспомню я, как в туалет-то пройти?.. А, нет, отбой тревоги — это я волнуюсь так, оказывается.

А чего я, собственно, волнуюсь? Давай разбираться. Вот Катя, стоит, глазами на меня хлопает.