Нога продолжала напрягаться, пробуя крепость железа и дерева, надеясь невесть на что. Лит приказал глупой конечности утихомириться. Гребцы снова болтали про баб и жратву. Никчемные разговоры. Лит все уже знал, и про кобыл ненасытных, и про скромниц лживых, и про то, как и тех и других использовать надлежит. Гадкие выдумки. А про развлечения между мужчинами — вообще гнусь невозможная. И всё никак не наговорятся, кобели гниломозглые. Уж лучше бы про жратву болтали.

Со жратвой было так себе. Кормили обильно, но больше кашей просяной или чечевицей пополам с сорной пылью. Кусок лепешки казался лакомством. Готовили здесь же, на барке, — на корме стоял металлический ящик, над ним котел вешали, да тщательно следили, чтобы искры ничего не подожгли. Сначала гребцы дым нюхали и слюни глотали, косясь на кулеш или похлебку, что свободным людям готовят. Потом собственного варева дожидались. Всё на ходу, всё от весел не отрываясь. Остановки делали раз в день, чтобы лорд Рибеке мог ноги размять, а команды успели дров нарубить. Выбирали места открытые, надежные. Леса дикого и молодой лорд, и охрана, побаивались. За свежей дичиной сходить, грибов набрать не решались. Скорее снова на барки, да орать гребцам, чтобы за весла брались. Торопилась экспедиция.

Лит тоскливо глянул за борт, — судя по близким деревьям, мимо мыса проходили. Из-за борта видно плохо, а привстанешь — живо по хребту схлопочешь. Эх, прыгнуть бы. Нырнуть, плыть в холодной свободе, пока в глазах не потемнеет. Хоть и не видел раньше Лит таких вод широченных, но реки не боялся. Про нав и прочих речных чудищ, врут. Ни разу никаких дарков с барок не заметили. Разве что те навы щуками огромными, да сомами оборачивались. Рыбы в водах Синелилы хватало. Охранники болтали о рыбной ловле, да всерьез за лесы и крючки браться не торопились.

Из-за борта пахнуло осенним лесом, палой листвой, свободой. Лит вдыхал, убеждал себя — выберется, обязательно выберется. Рядом ведь лес.

Удовольствие испортил Шрам, — оставил весло, поднялся. Спустил добротные, но донельзя грязные штаны, и, гремя цепью, взгромоздился на борт. С носа сказали что-то про ленивых засранцев, но бить не стали. Хоть и свешивает задницу за борт, то один, то другой гребец, а как запретишь? Желудки, что у цепных оборванцев, что у самой охраны, бурлили частенько. А в загаженной барке кому путешествовать охота? Вот если зря слазил, — тогда споймаешь-отгребешь.

Шрам кряхтел, наслаждаясь речным видом, да ветерком.

— Слышь, Бешенючка, ни единой речной девы в округе. Знать, опять тебе не посчастливится. Или ты сам собачьей фигурой согнуться мечтаешь?

Бешенный не ответил, лишь ниже нагнул голову. Зато сзади сказал Конюх:

— Ты, Шрам, сиди, да помалкивай. Тут греби за тебя, да еще на мохнатую задницу любуйся. Роскошь — не сглотнуть.

— Так жди когда Бешеннючка или Малек на борт сядут. Они гладенькие, чистенькие.

Свистнула плеть. Скрипнул зубами ожженный по спине Конюх. Шрам, поспешно натянув штаны, спрыгнул на скамью, но это его не спасло. Плеть метко, самым кончиком, приласкала шею гребца. Шрам охнул, с рвением навалился на весло.

Хабор, помахивая плетью, постоял над согнувшимися гребцами.