Максим, довольный тем, что бабе удалось уложить Ксюшку, перестал язвить и насмешничать. Обратился к ней спокойно:

— Завтра на базар съездим, продуктов возьмем. Сама выберешь все, что нужно. И тряпок для тебя. Чтоб нужды в них не было.

— А дети с кем останутся? — растерялась Лидия.

— С Женькой. Он на это время заменит.

Кузьма понял, что бабу в доме восприняли. Решил покинуть детей, уехать в стардом, стал собираться. Но Максим, заметив, предложил подвезти.

— Оно, конечно, не мешало б тебе остаться. Да только, как вижу, ничем к дому не привязать. Тянет в курятник. Не иначе зазноба там заждалась. Старая метелка. С ней в самоволку не сбегаешь. Когда познакомишь? — подначивал зять.

— Угомонись, трепло! — злился Кузьма. И вскоре вышел из дома, сел в машину.

— Ты, дед, не кипи на меня. У самого на душе кошки скребут. Если и я начну прокисать, совсем плохо дело будет. Держаться надо из последних сил. Как мои старики. Иначе не выдержали б, не дожили б до дня нынешнего. Хотя и не стоило ради него стараться. Все верили в лучшее. А где оно? И уже не будет. Не верю и не жду. Когда теряешь надежду, ничего впереди не остается. Только мрак. А в нем сплошной холод и страх, — завел машину и поехал.

Кузьма вышел из машины у ворот стардома и тут же увидел старика, одиноко сидевшего на узлах. Он дрожал осиновым листом и пытался согреться дымом сигареты.

— Чего это ты тут торчишь? Отдыхаешь иль ждешь кого? — спросил Кузьма деда.

— Кой отдых? Сидю вот! Жду, когда мне место ослобонится. Директор сказал, некуда меня приткнуть, — вздохнул он горько.

— Это верно. Нет местов. Ждать долго придется. Может, месяц иль два. Не одюжить тебе у ворот. Вертаться надо. К своим…

— Куда? К кому? Нет никого у меня. В цельном свете — единой душой маялся. А сродственники, вишь, среди ночи взашей вытолкали. В обрат не примут ни в жисть. С тем и выкинули, чтоб боле не свидеться. Не к кому мне ворочаться. Стало быть, такая доля моя — под забором сдохнуть. Жить не пущают, може, хоть зароют, когда отойду. Не станут переступать. Сродственники лишь на свалку свезут. Хоть теперь и это едино! Уж скорей бы конец…

— Где ж родня твоя?

— Не дергай душу, мил человек! Она и без того болит, — отвернулся дед, простонав жалобно.

— Не сидеть же здесь? Неужель совсем негде дождаться?

— Каб было где, не торчал бы тут кочкой.

— Давай вставай! Пошли ко мне! — увидел трясущуюся голову, дрожащие плечи, вспомнил, как самого выгоняли из дома среди ночи. — Пошли! — взял один из узлов. И повел старика к себе, чертыхаясь по пути. — Как зовут тебя?

— Микита! Ильичом звали промеж людей. Нынче и этого не осталось. Все растерял, милок. Вся жисть как пыль развеяна по ветру, — вошел в комнату, тяжело переступив порог.

— Обогрейся. Присядь. — Поставил чайник на плитку, достал котлеты, которые положила Зинка в сумку. — Поешь, — положил перед стариком. Тот, сглотнув слюну, не притрагивался. — Ешь! — предложил настырно.

— Не могу.

— Почему? — удивился Кузьма.

— Платить нечем. А дарма кто нынче даст?

— Я тебе не столовая!

— Да что ты, Бог с тобой! Моей пензии и на хлеб внатяжку. Об котлетах позабыл.

— Это с кем же ты жил, что так говоришь?

— Знамо дело. Не все ж один маялся. Покуда пользительным был, харчили и меня. Это уже опосля на чердак выкинули, чтоб глаза не мозолил. Не мешался промеж ног.