Они шли и с наслаждением вдыхали принесённый со степи свежий, полный жизни запах, и этот, наполненный особым ароматом родины ветер придавал им сил.

Вот перед ними появился пожилой, седоусый полицай, который говорил не только с собеседником, но несколько слов дополнял к некой бесконечной беседе, которую вёл с самим собой:

— Кто такие? Чего ть не помню вас. И вот какая история, понимаешь, получилась. И кто виноват? А ясно же, что все и виноваты. А я — прав. И кто ж вы такие?

И Женя Мошков ответил тем наглым, развязным тоном, который он часто слышал от полицаев, и который был ему также ненавистен, как и всё во врагах:

— А ты че, старый?! Ты че, не узнал?! А?!

Пожилой полицай покачнулся и посмотрел своими помутневшими глазами куда-то в подбородок Евгения уже по новому; с некоторым даже уважением, так как ему весьма понравилось, что на него так вот прикрикнули — здесь ему почудилось родственное его внутреннему мирку, и он уже не сомневался, что перед ним свои.

Пожилой полицай сделал резкое движение в сторону, и пробормотал:

— Ну извините… а что-то вот всё говоришь мне и говоришь? Ведь ясно же!

Женя Мошков и его товарищи поспешили отдалиться от этого полицая, как от чего-то нечистого, разлагающегося…

Всё же, выйдя за пределы лагеря для военнопленных, они не могли идти так спокойно, как прежде. Желание отдалиться от этого ненавистного места страданий сделалось столь сильным, что они едва не побежали вперёд; тем более, что впереди, на поднимающемся метрах в трёхстах холмике, где росли чахлые деревца, увидели фигуры трёх женщин, которые, увидев их, замахали руками и, выкрикивая что-то, бросились к ним навстречу.

Увидев это, Женя Мошков процедил сквозь побелевшие губы:

— Да что же они так бегут? Ведь это очень со стороны заметно… спокойнее надо быть…

Увидев, что и его товарищи рвутся вперёд, он сказал:

— Товарищи, погодите. Ведь наверняка кто-нибудь из этих пьяных полицаев сейчас наблюдает за нами сзади. И наше поведение со стороны может показаться очень подозрительным.

Но один из его друзья отозвался плачущим от сильного волнения и счастья голосом:

— Ведь то матери наши бегут!

Тут и Женя Мошков увидел свою маму, и тоже не выдержал — бросился к ней; заключил в крепкие объятия.

Похоже, со стороны лагеря за ними действительно наблюдали — оттуда раздался грубый хохот; крики пьяных, но полицаи ничего не поняли, и даже подумать не могли, что это заключённые совершают побег.

Пытаясь быть сдержанным, пытаясь даже увернуться от материнских поцелуев, Женя говорил:

— Нам поскорее надо отсюда уйти. Вы принесли одежду?

— Да, сыночек, — кивала его мама, и указывала на те вместительные сумки, которые принесла она, и другие женщины.

Не говорили они только, как несли эти сумка, как, завидев издали немцев или полицаев, прятались в балках, потому что прекрасно знали, что грабеж был не просто частым, а повсеместным, и они легко могли остаться не только без этой одежды, но, если бы они посмели сопротивляться, то — и без жизней…

Но они донесли эту одежду своим сыновьям…

И вот теперь отошли к чахлым деревцам, зашли на другую сторону холма, так что их уже не было видно со стороны лагеря для военнопленных, и там переоделись.

Путь к Краснодону ничем особенным не запомнился ни Евгению Мошкову, ни его товарищам.

На этом пути они видели то, что видели уже много раз за последние месяцы: разрушенные поселения; ржавеющую кое-где, оставшуюся от недавних боёв разбитую технику; и людей — те, люди, которые были хорошими, теперь были несчастны; а захватчики и подлецы-предатели из местных радовались, и всячески глумились над теми, кто не принимал, и сопротивлялся, пусть только и внутри себя, происходящему.