Ее волосы, разделенные на прямой пробор, симметрично обрамляли правильное лицо. Брови были одинаковыми, ноздри тоже; меж сосцами ее грудей можно было провести идеальную горизонталь. В каждой из раскрытых ладоней богини лежало по камешку. Они были одинаковыми по весу, и Фемида старалась держать их на одном уровне.

— Видишь, — произнесла она печально, — больше мне нечем занять себя.

Покинув свои гнезда, с карниза красной скалы взлетели орлы. Птицы стали кружить над моей головой, осеняя своим парением, словно великолепным подвижным венцом.

— Они тоже тебя узнали, — заметила Фемида. — Ты мой племянник Зевс. А я Закон. — Потом она добавила, показывая на местность перед собой: — Здесь моя мать Гея изрекала свои прорицания. Здесь и мне назначено изрекать свои. Но кому они сегодня нужны, кто захочет внимать им?

— Я хочу, — ответил я. — Хочу выслушать тебя и набраться мудрости.

Я узнал от Фемиды общие законы Вселенной, из которых вытекают все остальные. Узнал, что справедливость, хранительницей которой она является, должна поддерживать равновесие между противодействующими силами, должна двигать каждым поступком, каждым творением. Я узнал, что порядок, основывающийся на принуждении, — всего-навсего лжепорядок.

— Нельзя властвовать лишь ради того, чтобы властвовать, — говорила Фемида. — Власть не самоцель. Взгляни на ошибки своего отца и на несчастья, в которые он вверг Вселенную. Навязывать себя, а не предлагать — лишь пагубная гордыня; и даже освобождение не послужит ничему, если не помышлять о справедливых мерах, которые должны за ним последовать. Умей подготовить то, что ты предложишь миру.

И мы подготовили.

Моя тетушка Фемида и любви упорно предавалась стоя. Более того, она не хотела выпускать из рук два круглых камешка, даже во время наших соитий стараясь сохранять равновесие.

Когда я попытался ее уложить, она, подкрепив отказ сопротивлением упругой груди и прекрасных гладких плеч, ответила:

— Закон принимает скипетр, но никогда не ложится под него.

Фемида отнюдь не была строптивой, равно как и робкой. Она отдавалась просто, но сохраняла неподвижность; была ничуть не холодна, но внимательна и уж менее всего бесчувственна. Думаю даже, она, наоборот, наслаждалась вдвойне, бесстрастно наблюдая за расцветом собственного сладострастия. Так она мне доказывала, что любовь тоже умственный процесс и что трезвость ничуть не умаляет экстаза.

Не такой молодой бог, как я, быть может, и устал бы совершать в одиночку эти вертикальные усилия. Но для меня они были лишь вторым боевым опытом; и эта высокая, прямая, златобедрая богиня, застывшая изваянием, лишь на первый взгляд пассивная, только ради полного обладания собой и партнером, и согласная на все, лишь бы остаться неколебимой, еще больше обостряла мое желание.

Три раза в день: на заре, в полдень и на закате — и три дня подряд орлы, царственно паря над самыми нашими головами, увенчивали наше гигантское сопряжение.

Я по-прежнему хранил в памяти совет Метиды-Осторожности: «Дочери, одни только дочери, пока ты не царь».

Времена года и мойры

Итак, в первый день мы с Фемидой за три световых часа зачали трех гор. Они — времена года — зовутся Эвномия, Дике, Эйрена, то есть Благозаконие, Справедливость и Мир. Афиняне также называют их Расцвет, Рост и Плод, что тоже верно.

Первенцы от союза Закона и Власти, горы, с одной стороны, следят за размеренностью растительного цикла, а с другой — за упорядоченностью людских сообществ. Эти сдвоенные обязанности ничуть не противоречат друг другу.

Природа для человека — школа мудрости, и тот, кто заботится об урожае, знает цену всему.