Лето подходило к концу. Стояли темные августовские ночи, когда бархат неба весь усыпан серебряными звездами. По улицам то и дело проходили парочки, взявшись за руки и тихо переговариваясь между собой. Душистые ароматы цветов без слов говорили о любви. И Энн, как бы сильно ни уставала, ночами не могла заснуть, думая о Доминике. Она вспоминала мельчайшие подробности их встреч, его слова, выражение лица, жесты, походку. Она постоянно думала о его самоотверженности, твердости, смелости – и о нежности, когда он впервые познакомил ее с волшебством любви.

Если раньше Энн желала оставаться независимой и свободной, то теперь хотела одного – Доминика.

Было уже за полночь, когда Доминик постучался в номер Энн. Сердце его колотилось так, будто он в первый раз шел на свидание.

Часа два назад он вышел из дому, вроде бы прогуляться, и ноги сами принесли его к отелю. Некоторое время он бродил в нерешительности перед входом, потом все же поднялся на шестой этаж.

Она открыла дверь – и отступила в глубь холла.

– Ты? – Зеленые глаза Энн расширились. – Что-то случилось?

– Да, случилось. Могу я войти?

– Конечно. – Она повернулась и вошла в гостиную.

Только тогда он заметил, что на ней надета голубая рубашка. Его рубашка. Та самая.

– Я не знал, застану ли тебя в отеле. Похоже, ты не такая уж любительница перемен, как раньше.

– Я еще не определила своего нынешнего отношения к переменам. Моя работа над «Ладюри-ретро» еще не закончена, но месье Бернар уже предложил мне новый контракт. На несколько лет.

– Так ты остаёшься? – глухо спросил Доминик, удивляясь, почему говорит совсем не о том, о чем пришел поговорить.

– Не знаю. Тебе удалось починить мотоцикл?

– Как ни странно, да.

– А счет принес?

– Нет. – Он подошел ближе. Энн отступила на шаг.

– Ладно, неважно. Сейчас я достану чековую книжку и выпишу тебе чек... – Она пошла в спальню.

Повинуясь неведомой силе, Доминик последовал за ней.

– Плюнь на счет, Энн, – сказал он, закрывая за собой дверь. – Почему ты носишь мою рубашку?

– Потому что она... очень мягкая. – Голос ее понизился до грудного шепота. – Если хочешь, я верну ее.

– Нет. – Настольная лампа рядом с кроватью отбрасывала нежный розовый свет. – Нет, – повторил Доминик твердо и сжал кулаки. Зря он все это затеял. Надо сейчас же уйти и больше никогда не возвращаться.

– Доминик... что-то не так?

Он пробормотал нечто невразумительное, рванулся к ней и заключил в объятия. Губы их нашли друг друга и слились в жадном поцелуе. Рванув пуговицы на рубашке, Доминик сорвал ее с молодой женщины. Энн, совершенно обнаженная, если не считать шелковых трусиков, изогнулась ему навстречу и обвила его шею руками.

Затем, столь же неожиданно, Доминик отстранил ее от себя и застыл, тяжело дыша. Через минуту он заговорил:

– Если хочешь, чтобы я ушел, просто скажи об этом.

– Я не хочу, чтобы ты уходил.

– Послушай, Энн, я хочу заняться с тобой любовью. Именно любовью, а не сексом, ты слышишь меня?

Она подняла тонкие брови и взглянула на него сияющими глазами.

– Да. Я тоже хочу любви.

Доминик стоял так близко, что чувствовал ее дыхание.

– Когда я пришел сюда, то нарушил данное себе слово, – хрипло произнес он, вдыхая нежный запах ее волос. – И уходить теперь не собираюсь.

– А я и не дам тебе уйти, – прошептала она и потянулась к нему.